Дети-незабудки

Глава семнадцатая. «Мама приехала!»

Они сидели совсем близко, едва касаясь друг друга коленями и плечами, и оживлённо разговаривали. Лёнька рассказывал о том, что знал о планетах от отца, который, оказывается, иногда приезжал сюда и по ночам выискивал небесные тела.

— Ему это, конечно, незачем, — говорил Лёнька, — просто это ему нравится. Я пару раз с ним ходил. Это так круто! Только планеты нам ещё не попадались. Папа говорил, там у них график особый, он его рассчитывал, но безуспешно.

Он продолжал глядеть на звёзды — совсем по-детски, распахнув глаза, как щенок, которого хотят утопить.

— Поэтому ты думал, что и у звёзд свой график? — спросила Нинка.

— Ты помнишь? — поразился он и усмехнулся. — Да, я думал, звёзды — как планеты. — Лёнька перевёл взгляд на неё и спохватился: — Ты не замёрзла?

Та помотала головой.

— А ты? — поинтересовалась в ответ.

— Озяб чутка, — признался он.

— Пойдём домой?

— А ты хочешь?

— Не-а.

— Вот и я не хочу.

— Так ты же замёрз?

— И что? — добродушно фыркнул он. — Переживём.

Нинка повертела в руках василёк — нашла неподалёку — и произнесла тихо:

— Не заболей, пожалуйста.

Лёнька изумлённо поглядел на неё. Она о нём... заботится? Отвёл глаза и кивнул утвердительно:

— Хорошо.

Вернулись они за полночь. Нинка поспешно стянула Лёнькину олимпийку, неловко вручила ему, влезла в окно и уже из комнаты сказала:

— Лёнь, было здорово, спасибо. — И потупила взор.

— Не за что, — он пожал плечами, не спеша надевать олимпийку, и тепло улыбнулся.

Они простились. Нинка закрыла окно, проводила взглядом тёмную фигурку. И внезапно поняла, что влюбилась.

Сердце сперва радостно подпрыгнуло, а потом ухнуло — прямо вниз.

Она как мама: пытается скрыться от реальности. Она — как мама — предаёт отца.

Слёзы заскреблись где-то в животе, там, где пару мгновений назад порхало чувство, похожее на влюблённость, а потом забились, как бабочки, в горле, откуда уже вырывался первый всхлип.

Она как Саввка: стояла, мямлила что-то, смотрела неуверенно... Откуда в ней это? Как этот червь смог прогрызть её, точно яблоко?

Нинка затрепетала, задёргалась, пряча своё чувство, держа его на руках, словно мёртвую, с оторванными крыльями, бабочку. Она не хочет быть ни мамой, ни Саввкой. Она хочет быть собой.

Но быть собой — неправильно. Если быть собой значит забыть папу, она не будет. Если для этого придётся отказаться от себя — она откажется. Она забудет тропу под названием «влюблённость», посеет там плевелы, чтобы всё заросло, и не будет. Не будет никогда вспоминать, что когда-то пыталась по ней пройти.

Она не должна быть, как мама. Она не должна предавать.

...Нинка качалась из стороны в сторону, прижав руки к груди, будто успокаивая малого ребёнка. И это было почти правдой. Она успокаивала себя и ту маленькую бабочку, что уже успела родиться в её сердце.

***

Следующие несколько дней Нинка боролась: с собой и тем чувством, которое заставляло вспыхивать, подобно спичке, от каждого Лёниного взгляда. Не то чтобы он смотрел на неё часто или как-то особенно — скорее, просто обыкновенно, — однако этого было достаточно. Лёня замечал, что она мнётся, подолгу обдумывает ответ, держится немного в стороне и главное — редко смеётся. Растянет губы в лёгкой улыбочке, и всё. Он решил, что она стала его стесняться. А она просто не разрешала себе веселиться. Она думала, это непозволительно. И по ночам плакала, потому что не получалось.

Сенька всё видел. Он знал и немножечко, кажется, понимал. А он ведь говорил ей! Нельзя было пускать всё на самотёк. Теперь она плачет. Из-за Лёньки! И продолжает с ним гулять. И хотя Сенька не ведал, что такое влюблённость, он догадывался, что так быть не должно. Однако ж молчал.

Одним безрадостным (по мнению Нинки) утром Сенька решился заговорить. За завтраком Нинка листала книжку (ей всего лишь хотелось занять мысли и руки) и зевала. Глаза были красные, и она то и дело ходила умываться и долго тёрла лицо полотенцем: ей не хотелось, чтобы хоть кто-то знал о её беде. Однако ж Сенька знал.

— Нин, — начал он серьёзно, поглядев сестре в глаза.

Та отвлеклась ненадолго, бросила на него хмурый взгляд и опять уткнулась в книгу.

— Не надо ничего говорить, — предупредила она грозно. А ведь с самой смерти папы не была такой злой.

— Нин. — Он сел поближе, Нинка громко выдохнула, борясь с раздражением. — Не делай так, пожалуйста, так ты на маму похожа, — испуганно пропищал он.

Это подействовало. Она тут же приняла спокойный вид: быть похожей на мать ей, видимо, очень не хотелось.

— Ты про слёзы? — быстро шепнула она, уводя глаза в сторону. Брат поспешно кивнул. — Тогда пошли.

Нинка захлопнула книгу. Подала ему руку — совсем как до Лёньки, — и они отправились в сад, где бабушка их точно не подслушает.

— Это из-за Лёньки? — спросил Сенька тихо и получил в ответ, как пощёчину:

— Нет. Это из-за меня.

Он нахмурился, всем своим видом давая знать, что не понимает и ждёт объяснений. Нинка вздохнула, поправила волосы.

— Я влюбилась.

Он подпрыгнул, готовясь ликовать, — всё-таки он был прав! — но осознав, что это отнюдь не хорошая новость, сел обратно.

— А мне нельзя, понимаешь? Так я предаю папу.

Она закусила губу — чтобы не расплакаться.

— Как мама? — обронил он. Она кивнула.

— И я не могу с этим справиться. Я давлю, давлю эту бабочку, а она всё не умирает. — Из глаза выпрыгнула слезинка-предательница.

Сенька вспомнил, как Саввка говорил: «Влюблённость — это когда летать хочется».

— А может, — неуверенно проговорил он, — её надо не давить, а отпустить?

Нинка замерла. Эта мысль не приходила ей в голову. А вдруг получится?

— Только как? — развела она руками. — Она ведь ненастоящая.

Брат всерьёз задумался.

— Не волнуйся, я найду решение, — храбро заверил он её.