Дети-незабудки

Глава двадцать вторая. «Пусть нам снятся хорошие сны»

Бежала Нинка долго, хотя путь был недальний, спотыкалась о камни: в темноте же не видно. Пару раз чуть не выронила Протона, благо, держала крепко. Кот постепенно холодел и, когда она остановилась перед Лёнькиным домом, стал совсем ледяным. Руки Нинки тряслись, губы тоже, ноги подкашивались, сердце подпрыгивало, точно конь, скачущий галопом. Она замерла. Хотела крикнуть, позвать Лёню, но из горла не выходило ничего, кроме сипа. Тогда она перелезла через заборчик и наугад пошла по участку. Обошла дом и сбоку увидела окно — в нём горел свет, штора не была занавешена, а за столом сидел Лёня.

Нинка приблизилась и постучала. Он дёрнулся, метнул взгляд в её сторону и обомлел. Сперва радостно бросился к ней, распахнул окно, выскочил босиком на траву... и только тогда заметил нешевелящегося Протона.

— Прости, — просипев, выдавила Нинка. Лёнька отшатнулся, схватился за стену и прижался к ней спиной. Ужас читался в его раскрытом рте и распахнутых глазах. «Это предательство», — гадко шепнул Нинке внутренний голос.

— Прости, — повторила она, зная, что эту дыру — могилу — в его душе уже не залатать.

Нет, это не её лишили кота. Это она лишила Лёньку товарища.

Они стояли очень долго — целую вечность, — пока не затекли ноги. Нинка не смотрела на Лёню, но чувствовала, как по его щекам катятся слёзы. «Твоей, кстати, милостью», — сказала она мысленно и сжалась.

Было неуютно, страшно, холодно, хотя вечер был тёплым. Они молчали. Наконец Лёня, задержав дыхание — Нинка слышала долгий вдох, — сказал:

— Его нужно похоронить.

Она закивала — часто, бездумно. Если бы её голос имел такую частоту, все бы просто оглохли.

Он отлип от стены. В несколько шагов, покачиваясь, приблизился к ней, взял Протона на руки... и беззвучно, горько взвыл.

***

Нинка не помнила, когда Лёня успел обуться и добыть лопату. Она словно опять выпала из реальности, как клубника из переполненной корзинки, а очнулась только сейчас, когда они шли куда-то. Нинка огляделась: по бокам от них виднелось подсолнуховое поле. Поле, по которому совсем недавно — недели две назад — скакал Протон.

— Дома закапывать нельзя. Бабушка найдёт, — пустым голосом пояснил Лёня, как будто он тоже только ожил.

Нинка кивнула, не в силах говорить. Да и что тут можно было сказать? Они оба сейчас пусты, точно опорожнённые стаканы. Не люди — оболочки. «Смерть делает людей пустыми, — подумала Нинка. — И не только их собственная», — мысленно добавила она.

Через какое-то время они, наконец, пришли. Пока Лёня копал яму, Нинка собирала цветы. Васильки, ромашки, лютики, маргаритки... Нашла даже мак. Когда она подошла, Лёня уже закончил. Нинка положила на бугорок цветы и смахнула слезу. Лёня держался отрешённо, но она видела, как ему плохо, и сама старалась не плакать.

***

Пока они шли обратно, луна светила им в спины, гнала прочь — прочь от неё, от ночи, от злосчастного места. Однако они не поддавались — двигались медленно, смиренно ожидая момента, когда смертельная тоска засохнет, отлипнет, отпадёт от их сердец и раскрошится на мелкие-мелкие кусочки. Но она не хотела затвердевать — она облепила их со всех сторон, просочилась сквозь кожу, попала в лёгкие, мешая дышать. Нинка закашлялась, подавилась слезами, сжала руки и — первая — заторопилась. Она ухватила Лёню за рукав, потянула за собой. Он коснулся её руки — обжигающе-ледяной — и чуть не отпрыгнул, хотя у самого была такая же.

Они сперва просто ускорились, затем перешли на бег. Добежали, рухнули на траву, всплакнули и ввалились в комнату через окно. Сидели рядышком, молчали и отогревались. Только сердца их было уже не отогреть. Оба тряслись от внутреннего холода, заполонившего их клетки, эти пустые стаканы. Они больше не могли чувствовать, потому что вырвали у них душу и в клочья разодрали прямо у них на глазах. Точнее — у Нинки.

Она опустилась на кровать, легла, сжавшись в клубочек. И уснула. Лёня накрыл её одеялом. Он и сам бы лёг, вот только сна ни в одном глазу. Потом всё-таки решился: улёгся на полу. И произнёс — тихо-тихо, но всё-таки отчётливо:

— Доброй ночи. Пусть нам снятся хорошие сны.

Но ещё полночи не мог сомкнуть глаз, переживая всё случившееся сегодня снова и снова.

***

Утром Нинка, пока Лёня ещё спал, исчезла. Скорбь по отцу вновь напомнила о себе: запульсировала в коже, в венах, отдавалась болью в голове. «Если бы папа был жив, этого бы не случилось», — вертелась, словно юла, мысль и, главное — не отпускала. Будто бы клещами сжала, связала верёвками. «Этого бы не случилось». Нинка остановилась. «А Лёнька? Он бы случился?» Помотала головой. «Нет. Лёньки бы тоже не было». И тут, словно незваный гость, постучалась другая мысль: «А что было бы?»

Перед взором вдруг возникла бабушка — не призрачная, настоящая. Неужели всю ночь здесь, у калитки, простояла?

— Мать звонила, — произнесла тихо, как только Нинка подошла. Та сразу решила: ей всё приснилось. На самом деле они с Сенькой только сбежали, Лёньку она знать не знает, и сейчас бабушка впустит их в дом и будет успокаивать... Только где Сенька-то?..

— Она разводится, — добавила Агриппина Григорьевна и вздохнула. — Сказала, что полюбила убийцу. — При этом слове она испуганно перекрестилась.

— Она... нас... заберёт? — с трудом выговорила Нинка и подняла на неё глаза. Бабушка покачала головой.

— Не сейчас. Потом, как Михаил съедет.

Михаил. Дядя Миша, Михаил Андреич, отчим, Мистер Ага... События прошедшего дня вновь всплыли в памяти. Нинка зажмурилась.

— Но вы можете и остаться, — донёсся до неё ласковый голос бабушки.

Нинка раскрыла глаза. «А где лучше? — подумала она. — И там, и там теперь смерть». Она моргнула и, не ответив, вошла в дом.