Дети-незабудки

Глава двадцать третья. «Иногда так важно… отпустить»

Сенька плакал: это было видно по его красным глазам. Плакал ночью, не сейчас. Сейчас он сидел на полу и рисовал что-то. Нинка подошла. Сенька убрал руки от рисунка, мол, смотри, если интересно. И она посмотрела. Сперва бросила короткий взгляд, потом присмотрелась повнимательнее. Брат изобразил кота. Сердце Нинки сжалось. Ей захотелось убежать, прижаться к кому-то надёжному, быть уверенной, что этот кто-то непременно защитит. Но её кто-то сам был сломан. Сломан, как веточка, как маленький сучок: хрясь, и всё.

— Это для Лёни, — сказал брат тихо. — Протон.

Да, это действительно был он: если картина в целом не походила на реального кота, то отдельные части были до невозможности правдоподобны: глаза, хитрые, с прищуром, как у Лёни; уши слегка набок; хвост, ободранный, рыжий, единственный раскрашенный из всей картины.

— Очень красиво, — выдохнула Нинка, продолжая буравить взглядом листок. И зачем она это сказала? Сейчас не до похвал. Но Сенька от этих слов точно ожил: схватил карандаш и продолжил своё дело.

Нинка упала на кровать. Вновь пялилась на потолок, вновь искала на нём ответы на вопросы, которых было бесконечное множество.

Целый день так пролежала, не ела, даже не вставала, а лишь пыталась остановить время. Краем глаза видела, как суетился Сенька, носился по дому, аж тряслись стены. И голос бабушкин слышала — тихий-тихий, точно пение сверчков: «Нинок...» Дёрнулась, посмотрела — и впрямь бабушка. И давно она тут сидит?..

— Нинок, — проговорила Агриппина Григорьевна мягко. — Ты как?

«Плохо!» — хотелось крикнуть Нинке, но она вовремя успокоилась, вдавилась в кровать, лишь бы не дать себе произнести хоть слово.

Она молчала. Бабушка тоже молчала, но как-то терпеливо, выжидательно. Ждала, видно, чего-то. Только Нинка не могла понять чего.

— Тебе больно? — спросила Агриппина Григорьевна участливо.

Нинка не хотела отвечать, однако отчего-то кивнула.

— Очень?

Она глянула на бабушку. Её глаза были пронизаны серой печалью, даже, казалось, скорбью. Нинка не выдержала и разрыдалась.

— Ну-ну, моя девочка! — Бабушка мгновенно прижала внучку к себе. Не мимолётно, как мама, а крепко. Настолько, чтобы не дать чему-то злому прорваться сквозь эту защиту и поселиться в Нинкином сердце. — Ниночка моя, маленькая, всё хорошо, всё пройдёт. Не плачь, милая моя, не плачь, золотце! Я с тобой, и Сеня тоже. Так должно было случиться, чтобы ты стала сильней. Чтобы ты могла выдержать более трудные испытания.

— Что может быть тяжелее смерти отца?! — пискнула Нинка и вновь залилась слезами.

Агриппина Григорьевна задумалась.

— Смерть души, — наконец сказала она. — Береги душу, Нинка, не давай ей умирать, иначе... — Она вздохнула. — Вся твоя жизнь будет напрасной.

Нинка моргнула, а затем медленно, словно опуская голову на плаху, кивнула.

Бабушка через силу улыбнулась — страдальчески, но тепло. Искренне.

— Знаешь, Нинок, иногда так важно... отпустить. — Она помолчала. — И простить. Прощение многое даёт человеку, и в первую очередь тому, кто прощает. Оно даёт лёгкость в душе. Не пустоту, — подчеркнула она, — а именно лёгкость, свободу. Ты связан, связан обидой до прощенья. А потом у тебя вырастают крылья. — Бабушка перевела взгляд на внучку. — Прости отчима, Нинка, прости и отпусти. Станет легче и тебе, и ему.

Нинка приподнялась и попыталась возразить:

— Но разве он заслуживает прощенья? — насупившись, спросила она.

— Всякий человек его заслуживает, — пожала плечами Агриппина Григорьевна.

Нинка призадумалась.

— А если не смогу — простить? — сказала она. — Ну, не получится?

Бабушка ответила сразу, как будто только этого вопроса и ждала:

— Тогда не простят тебя.

Нинка застыла. Перед глазами появился Лёня, стоявший у стены и сдерживающий рыдания, но не могущий сдержать ужаса. Сможет ли он простить её? Косвенно же во всём этом виновата она. Но она ведь не знала! И что? Лёня тоже не знал, что шоколадку съест Сеня, однако же она обвиняла его! Может, пришла пора получить по заслугам?

Нинке стало совестно. Стыдно настолько, что захотелось спрятаться. Помимо скорби и тоски, на плечи ещё легла вина — и она была тяжелее первых двух раза в три. Это её вина, Нинкина. Если бы она больше времени проводила с Протоном, не выпускала его из виду — возможно, ничего бы не случилось. Она сама всё разрушила. Из-за неё страдает Лёнька; из-за неё плачет Сенька. Из-за неё мама разводится, а Мистер Ага пытается себя оправдать. Из-за неё, из-за неё, из-за неё!

Всё резко померкло. Нинка не заметила, как судорожно провалилась в сон.

***

Открыв глаза, она увидела Лёньку — таким печальным он не был никогда. Но всё же, несмотря на печаль, он улыбался.

— Как ты? — спросил он, заметив, что она проснулась. — Сенька сказал мне, что ты болеешь.

— Это правда, — подтвердила она. — Мне плохо. Я виновата во всём, что случилось. Ты простишь меня, Лёнь?

Нинка уставилась на него своими маленькими глазёнками, из которых, точно рыбки из воды, выныривали слёзы.

— Ты не виновата, — сказал он тихо. — Я сам не подумал, что с ним может что-то случиться. Я повёл себя как дурак... Но мне не хотелось, чтобы ты скучала и грустила в городе, — он вздохнул. — А получилось наоборот... Мне, конечно, будет тяжело смириться с потерей. До сих пор бросает в дрожь. Не знаю, как расскажу родителям...

Он умолк. Нинка знала, что ей нельзя ничего ему советовать — теперь, — но всё же произнесла тихо:

— Скажи, что он убежал. Не нужно, чтобы они волновались.

Лёня поднял голову и улыбнулся. Так печально, что у Нинки встало сердце.

— Наверное, так и сделаю. Спасибо за поддержку, Нин. Спасибо. Знаешь, — он усмехнулся, — злой внутренний голос говорит мне, что всё произошло из-за тебя. Но я не верю. Я верю, что мы неслучайно повстречались. И знаешь, — он наклонился к ней, перейдя на шёпот, — я почти не жалею об этом.

Лёня улыбался и уходил, глядя ей прямо в глаза, а она натянуто улыбалась ему вслед и думала, что он, наверное, уже никогда не сможет быть счастливым.