Дети проходных дворов

Дождь для нас

— Что такое — идёт, а ног нет?

Сашке семь, и это тот самый возраст, в котором полагается восхищаться дурацкими загадками и всерьёз думать над ответами. Але пятнадцать, и ей всё это уже до чёртиков надоело, но от сестры, понятное дело, никуда не деться. Зато Аля этих дурацких загадок помнит года на три вперёд; папа умер, а его слова остались, и вычитанные невесть где — или придуманные им самим? — шутки и загадки тоже, кладезь всякой подобной дряни был, а не человек…

Проблема в том, что сестра думает над загадками кошмарно недолго:

— Дождик, конечно!

и тут же обижается:

— Спрашивай хотя бы про то, что сейчас есть! Дождика-то нет, так нечестно.

Сашка папу не помнит совсем. Соответственно, слова его тоже; она тогда ещё даже не родилась, близко было, но нет. Аля помнит очень плохо, как ни старайся удержать образы, память всё равно рано или поздно покажет кукиш.

Хотя кукиш от памяти — это неизбежно, а вот кукиш от погоды, когда выходили в душный полдень, а сейчас над головой угрожающе сплетаются темно-серые облака, грозит либо простудой Сашке, либо очередной ссорой с мамой, которая, как и все взрослые, считает изыски погоды как минимум концом света. Так что надо бы уже двигаться в сторону дома, но…

— А давай я закрою глаза, а ты меня поведёшь? — тем временем просит Сашка, она это любит, только ни Аля, ни мама не способны удержать её от падений, так что коленки у младшей постоянно в ссадинах. Сестре всегда можно сказать «нет», она не слишком расстроится, но Аля неожиданно даже для самой себя протягивает Сашке ладонь. Младшая хватается за руку, закрывает глаза и выбрасывает в воздух другую руку, чуть не задев какого-то дяденьку. Сашке всё равно, а Аля уже собирается вступать в спор, когда он начнёт ругаться, но дяденька только улыбается — добро и почему-то немного грустно.

— Я музыку слышу, — тем временем болтает ничего не подозревающая младшая. — А ты?

Аля ничего не слышит. Кроме разноголосого шороха колёс по асфальту, это, конечно, можно назвать музыкой, но будет так себе. Тучи тем временем нависают уже прямо над головой, почти руками можно потрогать; визг тормозов на перекрёстке, возмущённый гудок, Сашка вздрагивает и открывает глаза — и одновременно со звуком настаёт дождь.

Бежать до перехода — меньше минуты, но через лужи, появившиеся в мгновение, это не так-то просто. На последних метрах они обе всё-таки проваливаются, и когда заходят, наконец, под прозрачный козырёк, в кедах Али хлюпает вода. Сашке повезло больше, её сандалии просто мокрые.

Аля трясёт головой, сбивая холодные капли с волос, футболка промокла полностью, и джинсы тоже, и скоро станет холодно и противно; но пока они обе стоят в толпе, такой же мокрой, и вот теперь уже на самом деле слышно музыку.

***

В комнате и без того из-за туч сумрачно, а если задёрнуть плотные шторы, становится совсем как будто ночь — и можно зажечь лампу, тень от которой сплетающийся ветвями лес.

Впрочем, лампа лишь предмет интерьера: Рэм умеет делать лес из чего и где угодно — это то самое, что он действительно на сто процентов умеет. Но когда рядом Илма, можно даже особенно не стараться. Илма и есть лес; его или не его — это она решит сама, но пока Илма рядом, тени ветвей вырастают без всяких усилий. Рэм любит лес, и Илма, слава Тенгри, тоже его любит, поэтому, прежде чем стены квартиры исчезнут, он всегда берёт её за руку.

Лес тянет ветви, поёт, глупо думать, что это для них, лес живёт сам по себе и лишь изредка и немногим позволяет войти. Рэм тянет к Вечному Синему Небу острую морду, становится на сильные лапы; рядом с ним точно так же поднимает голову рыжая волчица Илма, скалится, как будто грозно, но на самом деле это только лишь улыбка. Озон в воздухе они бы почувствовали и людьми, но если у тебя волчий облик, то шерсть становится дыбом, когда гроза — такой же волк, только огромный и состоящий из миллиарда белоснежных трещин в пространстве — догоняет и слегка задевает хвостом.

Илма срывается с места первая. Рэм идёт следом, но поодаль, оставляет ей право быть одной, тем более, что лес никогда не имел начала или конца, так что опасности никакой нет. Вот только стена дождя бежит намного быстрее них, и в конце концов захлопывается, как ловушка, оставляя только торжествующий вой небесного волка и много, много, много воды вокруг — сверху, снизу, везде. Не видно ровным счётом ничего, и тогда они прижимаются к старому дереву, мокрые целиком и полностью. Дождь в лесу бывает так редко, что каждую пролитую каплю стоит ценить свыше нормы, говорит Рэм, но не Илме, а, скорее, самому себе, тому, который ходит на двух ногах и совершенно не любит воду.

Рэм не знает, что в это время происходит в настоящем мире; или, может быть, в другом наваждении, там, где у них с Илмой нет ни дороги, ни клыков, а есть лишь они сами и крохотная квартирка в центре. Знает только одно: наваждение держится только пока тихо, а визг тормозов на улице — болваны, забыли окно закрыть! — никак нельзя приравнять к тихим звукам.

Даже Илма не может удержать лес; стены вырастают из ниоткуда снова, но это, конечно, не катастрофа, просто потом придётся повторять всё сначала. А пока что Илма подходит к окну, выглядывает вниз, опасно свешиваясь с подоконника: замирает на пару мгновений, с длинных волос падают капли, и только потом снова встаёт на ноги, но уже смотрит на Рэма так, будто конец света случился.

— Ты только посмотри, — говорит она шёпотом, как будто кто-то действительно может услышать. — Смотри, кто вышел…

С седьмого этажа люди внизу — не больше муравьёв, подробно рассмотреть кого-то сложно. Но Рэм послушно подходит к окну, и у него тут же сбивается дыхание: эту серую шляпу и почти незаметную полоску губной гармошки в руке он узнал бы где угодно.

***

Так давно не видел ни солнца, ни облаков, не слышал смеха и навязчивого шума колёс по дорогам. Так давно не имел ни малейшей возможности просто выйти и отправиться куда глаза глядят, даже если они упорно уставились на ближайший супермаркет. На самом-то деле такие возможности, подумал с лёгкой обидой, стоит внести в национальный фонд.