Дети проходных дворов

Дом западного ветра (День перелётных птиц, pt. I)

Так далеко зашёл, что забыл, как вернуться, и уж тем более не вспомнил бы, куда. Поэтому — как только понял, что оказался на краю — пошёл вдоль него, как заблудившийся волчонок по кромке обрыва, внимательно смотря на изломанную линию. В таких ситуациях главным всегда было вовремя отыскать дорогу — какую угодно, лишь бы была — и затем вовремя с неё сойти. Раньше ему не доводилось ходить по чужим следам, но всё когда-нибудь бывает в первый раз.

Он совсем не умел этого делать, но догадался интуитивно и всё равно верно, будто занимался такими вещами всю жизнь. Вдохнул полной грудью, как если бы хотел за раз пропустить через себя весь воздух Мира, и на выдохе принюхался: больше сердцем, чем носом, а может, и тем, и другим сразу. Здесь, у самого края, было не так много следов, потому что редко кто мог сюда забрести; но те, что были оставлены, звали невероятно настойчиво и в совершенно разные стороны.

Первый след показался хорошо знакомым. В нём смеялась фантастическая сила, похожая на холодный шторм, на волну, с рёвом разбивающуюся о высокий берег. Перед глазами мелькнули картинки: лишайники, проросшие сквозь бетонные плиты, цветущая вишня, песок и камни, привкус железа во рту и ржавая красная пыль на кончиках пальцев. Сейчас он не смог бы сказать, чьи именно это воспоминания — его собственные или незнакомого создателя этой дороги. Но со следа сошёл сразу же: несмотря на привязанность к этим ощущениям, искал не силу, не ярость, не пространство, а настоящий дом, хоть и не сумел толком сформулировать, что именно считал бы настоящим домом.

Второй след отозвался мурашками по спине и чем-то неуловимо диким. Третий был пыльно-синим на вкус и умопомрачительно глубоким на ощупь. В четвёртом можно было по нотам проследить блики от разноцветного витража, а от пятого совершенно невыносимо заныла кожа на лопатках. Всё из этого казалось ему невероятно интересным, но ещё всё из этого было совершенно не то. Уже почти разочаровавшись, шагнул в шестой след, и вдруг сердце стукнулось о рёбра так, будто взорвалось: до краёв наполненный медовым светом, тёплым воздухом, шелестом листьев и мягкой песней ветра, замер на месте, не в силах ни отказаться, ни принять это предложение. Слишком уж хорошим оно выглядело для того, кто отлично знал, что во всём есть подвох.

Впрочем, согласиться всё-таки было легче. Когда он понял, что уже чертовски устал быть одиноким заблудившимся волчонком, дорога сама послушно забрала его. В любой дороге было что-то, что всегда ему нравилось: дать спустить себя с поводка, позволить себе бежать, не встречая никаких препятствий. И тогда он расслабил напряжённые от долгого страха мышцы, встряхнулся, закрыл глаза и побежал.

И проснулся.
В окно било солнце. Он встал, прикрыв загорелую кожу тонким мягким пледом, и облизнул пересохшие губы: на языке был привкус клубничного вина. Пожалуй, это означало, что стакан воды — самое первое, что стоит искать. Правда, всё оказалось проще: первая же дверь, которую открыл, оказалась дверью в ванную, поэтому там он долго пил прямо из-под крана отчего-то восхитительно вкусную воду. Когда наконец утолил жажду — умылся и поднял голову, встретившись с зеркалом впервые за много лет. Лицо в отражении было ему не знакомо, но он не испугался. Чужая внешность — не самая плохая плата за такие вещи, кто бы что ни говорил.

Ещё чуть позже в шкафу нашлась одежда. Вот только обуви не было, поэтому долго шёл, чувствуя до мельчайших деталей всё: прохладный ворс шёлкового ковра, чуть шероховатую плитку, полированный гранит, грубое дерево, потрескавшуюся краску; будто неизвестный владелец дома, огромного и пустого, точно знал, что именно вызывало у него самые яркие воспоминания. Снова было непонятно, он ли когда-то танцевал в зале из зелёного гранита и он ли бегал утром по тёплому от солнца полу, чтобы затем вытаскивать из пятки деревянные занозы. Но сейчас не играло никакой роли, кому принадлежала эта жизнь: сейчас он ощущал её своей так ясно и полно, что ни за какие блага не согласился бы отдать или обменять.

Когда уже подумал, что попал в лабиринт, залы и коридоры наконец закончились просторным холлом, больше всего похожим на летнюю веранду: потрясающе высокие потолки, белоснежные стены и колонны, а стены, противоположной входу, и вовсе не было; это потом стало понятно, что она просто состояла из огромных окон, в этот тёплый летний вечер распахнутых настежь. Такие же белоснежные столики, будто играющие с колоннами в шахматы, уже почти не привлекли внимание. Осторожно отпустил дверь, которую придерживал всё это время, и шагнул в зал — совсем близко от первого столика, где пожилая леди, подняв голову на звук, вгляделась в него с такой надеждой, что сердце заныло, а затем мучительно улыбнулась.

Он ни за что бы не признал этого, но в итоге выбрал самый дальний столик, почти рядом со стойкой, лишь потому, что вокруг него никто не сидел. Впрочем, на этом тревожные знаки никуда не делись. Когда парень в фартуке и просторной белой рубашке поставил перед ним тарелку с пирогом и кубок с напитком бледно-золотого цвета — взглянул в лицо и вздрогнул, отводя взгляд. Пришлось отвернуться — хотя бы для собственного спокойствия, от которого уже остались жалкие осколки. Чтобы успокоиться, он стал смотреть в окно.

Снаружи почти беззвучно жил город — небольшой и, судя по вкусу ветра, гнездящийся на побережье. По узкой улочке, ведущей сверху вниз, выкатилась на велосипедах стайка детей. Прямо перед окном лениво покачивалось от ветра апельсиновое дерево с крупными яркими плодами. Он улыбнулся этой идиллии и снова увидел своё отражение — теперь призрачное, искажённое формой бокала и толстым цветным стеклом. С этим лицом что-то было не так, но он понятия не имел, у кого мог бы об этом спросить.

— Его звали Акоста, — тихо сказала девушка за стойкой, лица которой не было видно за длинными густыми волосами. — Когда-то его звали так, но теперь его больше нет. Это место он построил как идеальный дом для всех нас, и поэтому мы ждём здесь, надеясь, что однажды он вернётся обратно. Но вместо него приходят такие Пилигримы, как ты.