Дети Солнцевых

Глава VIII. Безоблачные дни

Наступил май. Погода стояла теплая, ясная, и уже дня два-три не чувствовалось в воздухе той льдинки, которая обычно долгое время напоминает петербургским жителям о вскрытии Невы. Больных в лазарете было мало, да и остававшиеся готовились на выписку. Все, казалось, ожили, приободрились, повеселели, и доктор тоже как бы помолодел. Как-то, осмотрев детей, он сказал шутя:

– А как вы думаете, мадам Фрон, не худо бы им всем ins Grüne?

Мадам Фрон засмеялась, посмотрела ласково на детей и, подмигнув доктору, сказала:

– О нет, доктор! Они не любят гулять и не хотят. Не правда ли, дети?

– Хотим, хотим! – несмело крикнула одна маленькая.

Две взрослые девушки только улыбнулись, глядя в веселые, маленькие глазки лазаретной дамы, и их улыбка тоже выразила: хотим, хотим!

– И мне можно будет? – спросила Катя с таким сомнением, как будто ожидала отказа.

– Всем один рецепт на сегодня! – сказал доктор, добродушно посмеиваясь. – Один час прогулки: с двух до трех.

– С двух до трех! – сказала нараспев маленькая девочка лет восьми. – Как долго ждать! Десять, одиннадцать, двенадцать, час, два, – сосчитала она по пальцам. – Пять часов! Целых пять часов! Как долго.

Но несмотря на то, что приходилось ждать «целых пять часов», в лазарете было такое ликование и такой шум, что мадам Фрон пришлось дважды заходить в комнату, где собрались все больные, и унимать их.

В первом часу мадам Фрон послала к классным дамам за салопами, и все дети, от мала до велика, с нетерпением стали ожидать возвращения горничной, отправленной за ними.

– Пошла да и пропала! – говорила с досадой одна из девочек, в нетерпении переходя с места на место. – Солнце сядет, тогда жди завтрашнего дня, а что завтра будет – неизвестно… И погода может испортиться, и заболеть можно.

– Идет, идет! – крикнула другая девочка, прыгая на одном месте и махая руками.

Отворилась дверь. Вошла горничная, да не та.

– Ну-у! – произнесла разочарованная прыгунья и, скорчив плаксивую мину, остановилась.

Прошла еще добрая четверть часа, показавшаяся всем целой вечностью. Наконец отворилась дверь и посланная вернулась с теплыми байковыми салопами, вязаными шапочками и теплыми ботинками.

– Наконец-то! Слава Богу! А мы уж думали, что ты в Москву ушла! – подбежала к горничной девочка, больше всех волновавшаяся.

– Вам, барышня, нет салопа, – сказала горничная, сбрасывая свою ношу на стол. – Ваша дама сегодня свободна и куда-то уехала, а ключ, говорят, у нее в комнате. Я ждала-ждала, его везде искали, нигде нет, так я и ушла.

– Что же мне теперь делать? – произнесла упавшим голосом девочка. – Вот ведь всегда так. Ни с кем этого не бывает, только со мной! – проговорила она со слезами в голосе и, завидев мадам Фрон, бросилась ей навстречу и стала объяснять ей свое горе.

– Ай-яй-яй! Какие непорядки! – сказала мадам Фрон, качая головой. – Ну что же делать? Пойдете завтра. Жаль, жаль! – повторила она и, отойдя от огорченной девочки, стала торопить прочих.

Девочка отошла к окну и долго стояла, не оборачиваясь. Она оставалась в том же положении еще минут десять после того, как ее счастливые подруги ушли, потом подошла к своей постели и легла. Часа через полтора, когда дети уже вернулись с прогулки, дортуарная девушка принесла салоп и объяснила, что пепиньерка совсем и забыла, что ключ у нее в кармане.

Когда вечером, по обыкновению последних дней, все собрались вместе пить чай, – что допускалось, если в лазарете было мало больных и все были на ногах, – и зашла речь о ключе и пепиньерке, по милости которой Лунина осталась без гуляния, Лунина только сказала:

– Да случись это у Милькеевой, она бы ей такую встрепку задала!

– И поделом, право! Но у нас ведь никогда ничего подобного и быть не может! – сказала с уверенностью одна из воспитанниц третьего класса. – Мадемуазель Милькеева всегда обо всем позаботится сама.

– Еще бы, но ведь наша – ангел. Она – ничего, только покачает головой и скажет Буниной: «Как можно, ma chère, быть такой рассеянной?» А Буниной что?

– Оттого-то у вас и порядки такие?

– Порядки? – сказала вдруг обиженным тоном Лунина. – Ну уж извини, мы своих порядков на ваши, конечно, не променяем.

– Напрасно! Лучше было бы для вас самих, если бы променяли…

– Сохрани нас Господь! – и девочка принялась отмахиваться руками, делая вид, что боится даже этой мысли.

«Как это они так по-разному понимают одно и то же?» – думала Катя, но на этот раз не решилась спорить, так как в разговор вмешались и другие воспитанницы, лучше ее знавшие дам, и спор готов был перейти в ссору…

Недели через две Катю выпустили из лазарета в класс, где она была принята с распростертыми объятиями. Некоторые из воспитанниц, побывав в лазарете, познакомились с ней и подружились. Другие по их рассказам составили о ней мнение, и Катя ни одной минуты не испытывала того стеснения, которое обычно чувствуют дети в новом месте, при новой, неизвестной им обстановке. Училась Катя отлично, была исполнительной, заботливой, аккуратной, всегда веселой и необыкновенно чуткой. Скоро она стала душой класса. Представление о долге и чести было развито в ней не по годам. Дети полюбили ее, а мадемуазель Милькеева, хорошо понимавшая детей, тотчас же оценила девочку по достоинству.

Старички Талызины часто навещали детей и баловали их по мере возможности. Анна Францевна, по-прежнему безучастная ко всему живому, оставалась на их попечении.

Положение Вари в классе улучшилось в том отношении, что у нее явилась поддержка в лице сестры, которая выпросила позволение быть с ней на рекреации, не оставляла ее, спрашивала у нее уроки, объясняла их ей, успокаивала, когда Варя жаловалась на несправедливое наказание, и убеждала вести себя так, чтобы до мамы не дошли как-нибудь плохие вести.