Дети своих матерей

Глава 1

— Сколько стоит?! Блин, ну совсем очумели...

Ранним утром Вера, как обычно перед работой, сидела у себя в комнате за ноутбуком и штудировала очередные списки конкурсов и выставок живописи, в которых она потенциально могла бы принять участие. Вера с детства хорошо рисовала, даже однажды в школе учитель ИЗО предложила ей протекцию при поступлении в художественную школу:

— Вер, у тебя талант. Давай ко мне в художку?

Вера, придя домой, рассказала об этом предложении родителям, на что отец ей ответил:

— Верунь, ну, мы и так знаем, что ты талантлива. Куда тебе еще-то больше? Сейчас куда ни посмотри — все таланты... Иди уроки делай».

Так Вера и жила всю свою жизнь с увлечением, нереализованность которого со временем привела к появлению у нее синдрома самозванца. Она вроде бы и стремилась к признанию, потому что те слова учительницы из детства глубоко укоренились в ее душе, а с другой стороны, ее мучила неуверенность в собственных силах, а в голове пульсом стучали слова отца: «Куда ни глянь — кругом одни таланты...» Позже Верины картины стали не просто холстами с масляными мазками, а превратились в настоящее современное искусство, рассказывающее о глубоких переживаниях и несущее в себе эмоции. Современная живопись может быть не всегда понятна и не каждым художником объяснима, но картины Веры были словно книги, в которых читались понятные сюжеты. Это необыкновенное умение переносить в абстрактные мазки маслом настоящие истории потрясало и завораживало. В обыкновенных сиренево-золотистых вихрях краски на холсте читались образы влюбленных, а в других — жестких и дерзких черных линиях — проглядывался конфликт двух как будто только что встретившихся незнакомцев. Очень часто от своих друзей Вера слышала похвалу в свой адрес. Ее родная сестра Марина часто высказывалась о том, чтобы та попробовала себя на профессиональном поле:

— Ну, может, одну-то хотя бы попробуешь продать? Вот эта, например, очень атмосферная...

Но Вера только посмеивалась в ответ:

— Кому она нужна? Таких атмосферных завались кругом.

Итак, это был один из обычных дней, утро которого начиналось традиционно: проверка электронной почты на предмет потенциального участия в выставке, нахождение такой возможности и моментальное закрытие почты с сопутствующими мыслями: «Ай, дорого! И кому я там нужна?»

— Дочуля, доброе утро! Кофейку? — ласково сказала мама.

— Привет! Давай. Только быстро: я бегу уже! — бросила маме Вера и раздраженно грохнула кулаком по двери в ванную, которую, как ей показалось, уже слишком долго занимала Марина.

— Как всегда, неужели нельзя раньше просыпаться, чтобы успевать нормально поесть и не тарабанить мне в ванную? — недовольным голосом сказала Марина.

Она нерасторопно вышла из ванны, будто нарочно хотела позлить сестру.

— Отстань, — Вера выпихнула ее из ванной и быстро заперла дверь.

Марина была старше Веры на десять лет. Взаимопонимание между сестрами еле-еле, но все-таки было достигнуто примерно в те времена, когда Вере исполнилось восемнадцать, а Марине, соответственно, двадцать восемь.

Сейчас Марине было уже за сорок, и у нее был вполне себе взрослый сын двадцати двух лет Дмитрий, которого дома, однако, продолжали звать ласковым сокращенным именем Митя. Чрезмерная материнская любовь и предательская мягкость характера оставили Митю в состоянии инфантильности. Подросшего работоспособного юношу продолжала содержать мать, что в семье привыкли считать чем-то само собой разумеющимся. При этом Вера в последнее время стала замечать за Митей странное поведение и аккуратно пыталась донести до сестры свои мысли насчет того, что парню хорошо бы уже предложить зарабатывать самому, чтобы он хоть как-то смог наконец почувствовать свою принадлежность к сильному полу, а не к неопределенному среднему, а то и ненароком — вовсе к слабому. Однако для всех Вера продолжала оставаться всего лишь младшей сестрой с еще не вполне устоявшимся мировоззрением...

За завтраком Марина завела свою старую шарманку.

— Я видела твою новую картину вчера. Это ведь тот вечер, дача, папина тарзанка и мы с тобой, верно?

— Хм, а ты все чаще стала меня понимать, сестренка, хотя абстракцию можно не пытаться разгадывать. Кандинский вообще свои картины просто называл по номерам... А круто я себя с Кандинским сейчас сравнила, да? — искренне рассмеявшись, ответила Вера.

— Я уже говорила: тебе надо пробовать выставляться. Ну, или решиться продать хотя бы одну картину. Давай в чате нашего дома разместим объявление?

— Ты чего?! Позорище! Торгашка в подъезде новая появилась: кто сапоги, кто кольца, а кто — картины, да еще и непонятные, — снова засмеялась Вера.

— Ну и дура! Иди уже, опоздаешь.

Вера по еще не забытой студенческой манере украла со стола бутерброд, схватила его зубами, взмахнула руками, словно птица, и весело, как будто в танце сделала поворот вокруг себя на пятке. Чмокнула маму в мягкую щеку и умчалась на работу.

Семейство будто слегка выдохнуло после ухода Веры, которая порой была чрезмерно энергичной и утомляла этим почти всех.

— Привет, пап, как спалось? — чмокнула отца Марина.

— Ой, что-то неважно сегодня, я на антициклон всегда плохо себя чувствую. Человек дождя, — улыбнулся отец семейства, приобняв маму. — Муся, кофейку сварить тебе или ты уже сама?

— Ой, ну начинается! Я пошла. Подкаблучник ты все-таки, папаня! — цыкнула Марина.

Родители по-доброму улыбнулись старшей дочери, но в их улыбках явно просматривалась глубочайшая жалость. Марина потеряла своего мужа, не успев насладиться счастьем и семейным теплом. Любовь была настолько сильной, что потеря ее оказалась для Марины практически невыносимым переживанием. До сих пор всем вокруг казалось, что никто не может ей помочь пройти это испытание. Возможно, сын Митя слегка смягчал боль, именно поэтому Марина душила его своей любовью, и все, кроме Веры, боялись этому препятствовать, из-за чего та иногда звалась теткой Веркой.