Дева в башне

Глава первая

На второй день голодного заточения Сцилла в отчаянии решила поймать птиц, то и дело кружащих у башни. Стены из зачарованного камня съедали силы, но даже крупицы должно было хватить. Первым был ворон. Она свернула ему шею ещё до того, как чары растаяли, вырвала перья и, почти не брезгуя, вцепилась зубами. Отгрызла кожу, дорвала руками и кинула голову с раскрытым клювом в балконный проём. Кровь высосала из невесомого тельца, как сладкую кашицу из переспелой финиковой сливы. Жажда и голод подсластили мерзкое блюдо. Отвращение Сцилла не чувствовала, только задавленный стыд.

Трапезу продолжила. Сил хватило лишь на то, чтобы парализовать стрижа, худого вяхиря и ещё одного ворона. А чуть позже — на то, чтобы добежать до балкона и, цепляясь за каменную колонну в виде рычащего льва, извергнуть из себя кровавую рвоту на ковёр из безбрежного леса.

Теряя сознание, Сцилла свесилась с балкона, что выступал из башни как огромная плетёная корзина. Сквозь полубред, в котором колышущиеся кроны деревьев манили её спрыгнуть, увидела кронштейн в форме ещё одного льва с безумно знакомой улыбкой. Мягкой, почти что вежливой. Поразительно похожей на нисходящую ухмылку создателя башни. «Не дождёшься, Эмрис. Сдохнешь ты! Сдохните все вы!» С невероятным трудом, цепляясь за многострадальную колонну, поднялась. Отпнула тело вяхиря, лежащее у ног. И, пошатываясь, прошла в покои.

Рухнула на холодный пол, в центре. К кровати не хотелось прикасаться, та казалась Сцилле издёвкой — крупная, с ажурной спинкой, превосходным тюфяком и подушками. Вызывающе красный королевский балдахин держался на трёх колоннах — одной у основания и двух у изголовья, — увенчанных всё теми же львами со всё теми же мерзкими ухмылками Эмриса. Больше в покоях не было ничего, за исключением тёмного камня стен, узорного балкона и простенького ведра, к третьему дню изрядно подванивающего испражнениями. Драгоценные условия от драгоценных собратьев-чародеев.

«Интересно, кичатся ли они тем, что низвергли меня в помои? Скорее всего, да. Поглощая за завтраком соловьиные языки или моло́ки мурен, размазанные по булочке с шафраном, представляют, как я поглощаю собственные фекалии, размазанные по ладони в укусах от клопов. Вряд ли мои побратимы догадывались, что я буду пожирать птиц. Слишком уж "безрассудно" для них. Да и где они, почему до сих пор не явились?! Вымрут же редкие виды, — парадоксально спокойно подумала Сцилла, смотря на трупик стрижа у ножки кровати. — Неправильно. Где же их хвалёная приверженность порядку, законам природным и человеческим? Я догадываюсь, чем они все сейчас занимаются, сытые, довольные. Раз не прикончили меня на месте, то явно утопли в судебной волоките, регулярно прерываясь на устриц и вино, сплетничая, хохоча и празднуя. Типичные процессуальные крысы. И так будет неделю или две. А может, три. Они будут смаковать моё дело, облизывать каждую мелочь, чтобы позже Эмрис — я знаю, что это будет он, — принёс мне рукопись на сотни страниц. Он ухмыльнётся, а как же, и голосом старого кастрата продекламирует заключение: казнить. Но потом, выждав паузу, притворно смягчится и скажет, что это неофициальный приговор, дескать, позже на него и его коллег снизошёл глас разума и порядка, и они решили, что казнь — это, видите ли, неправильно. Непрогрессивно. Что должна я вместо того сидеть в затраханной башне и до конца своих дней думать о том, что совершила. Ну и заодно благодарить за возможность обгладывать стрижей и срать в ведро, а не в лесную пучину, присев на балюстраде, словно пьяная потаскуха».

Сцилла выпрямила ноги, затёкшие от сидения на коленях. Расправила платье, вышитое серебряными нитями на зелёной парче, испачканное и порванное, без двух жемчужных пуговиц, которые валялись где-то на полу. Или там, в городе, где Эмрис напал на неё. И победил.

— Крыса.

Сцилла вздохнула. Синяков и порезов не осталось, атаковал Эмрис быстро, профессионально, подло — из-за спины. Пострадали только достоинство и самолюбие.

«Я не смогу его убить. Чего уж там — в нынешнем состоянии я не смогла бы прикончить и подмастерье. Сейчас мне просто надо выжить. Назло. В дерьме в дерьмовой башне над дерьмовым лесом. Но, в первую очередь, надо позаботиться о еде и тепле. Что ж Эмрис, всегда такой галантный, не предупредил меня о ловушке? Я бы подготовилась — надела две пары чулок, плащ, взяла косынки, платки, да и обувь покрепче, а не эти туфли. А заодно прихватила бы двух слуг, закинула в кошель. Как же бестактно это всё с его стороны! Педераст затюканный».

Сцилла усмехнулась, усмешка переросла в безумное хихиканье, но последнее быстро прервалось.

— Нет, — сказала сама себе, успокаиваясь. — Он не дождётся.

Поднялась, прислушиваясь к вою ветра, далёкому шелесту листвы и то тут, то там возникающему чириканью, щебетанью, пению, воркованию, свисту. Порыв ветра коснулся затылка — в покои залетела любопытная иволга.

«Мне нужны силы. Надо бы поймать ещё одну птицу, и на этот раз оставить её внутри».

***

Сырое мясо невкусное. Общий вывод не стал для Сциллы откровением, на последнее больше тянули частности. Да, невкусное, но приемлемое, если смиришься и как следует распробуешь. Ничего мерзкого, почти что вкус собственной крови, скрашенной специфичным птичьим душком, возможно, во многом из-за перьев и пуха, так и норовящих залезть в рот. Сами перья и пух имели отличный друг от друга запах (а иногда запашок): пыль, смола, речная рыба, помёт, цветы, пряности. Но удивительнее всего был запах чистика, залетевшего в несвойственные ему лесные края. Он пах апельсинами. Сцилла отпустила его, к тому же чистик был худосочным — может быть, улетел подальше от морского берега в поисках еды.

К сырому мясу невозможно привыкнуть, хотя Сцилла пыталась. Терпимый вкус в сочетании с текстурой то и дело вызывал рвоту. От жёстких волокон, не сравнимых ни с одной заветренной солониной, болели дёсны, от органов-студней в жидкой кровавой слизи появлялась кислотная отрыжка. Воля была беззащитна против тела, телу же такая диета не нравилась.