Девочка, которая умела летать

Серия 4. Ложь до последнего вдоха. Серия 4

Он так и не ушёл. Ни через год, ни через два, ни под конец жизни. Сомневался, а она уверяла, что сны плохие. Уберегла от смерти однажды, и была хорошей женой, грех жаловаться. А вот детей больше не было. Не выходило у них никак. Не могла понести Галина, будто крест на ней какой кто поставил. Ходила в церковь, грех свой отмаливала, перед батюшкой покаялась, а тот грех и отпустил. Легче на душе стало, будто сам Бог благословил на такое дело. Так и жили они вчетвером. Привык Ефим, стал отцом чужим детям, мужем не своей жене, а с Галиной больше о том они не говорили. Смирился, выбросил из головы отрывки непонятные, уверил сам себя, что придумки всё, не бывает такого. Вот его настоящая семья и другой не надо.

Не узнала Галина, что уйти Ефим от неё намеревался, как и он, кем является на самом деле, так до конца и не вспомнил. Лежит нынче на небольшом погосте с одного из краёв деревни под деревянным крестом, что сам для себя под конец жизни и выпилил, под именем, которым большую часть этой самой жизни и назывался. Может там, после смерти, обретёт знание и покой, а на этом свете за него Галина продолжает молиться.

Где-то залаяла собака, и Галина выплыла из мыслей, вспоминая, что надо вбить в тесто яйца. Хрустит под лезвием ножа скорлупа, льётся белое и жёлтое кастрюлю, падает осколок, и Егоровна тянет сморщенные руки, чтобы выловить оттуда твёрдый кусочек, чтоб потом на зубах не хрустел. Большие очки на кончике носа норовят свалиться, но поправляет ладонью. Заканчивает с тестом, накрывая полотенцем, отставляет на печь, укутывая тряпками, чтобы дрожжи лучше бродили.

А теперь пора к начинке приступать. Она достаёт небольшое ведёрко, где лежит картошка, и усаживается на низкий табурет, тот самый, на котором привык Ефим разуваться. Острый нож ложится в руку, Толя постоянно точит, к матери ходит, не забывает, а вот Лида – гость нечастый. Хоть не говорит матери, что боится мужа своего одного оставлять, чтоб он к той второй не бежал, только всё равно видят все, отчего она на несколько дней одна не приезжает.

Детей Галина Егоровна любит с оговоркой, вроде ничего лично ей не сделали, а всё равно за дочку обидно. Только не ей людей судить, свою «правду» еле на плечах несёт непосильной ношей. Никто не знает, что на самом деле Ефим не отец её детям, и не узнает. Пусть ходят потом к деду с бабой на могилку, молятся за них да хорошими словами поминают. Но иногда думается ей, что наказана Лида за её грехи, потому и счастья женского найти так и не смогла.

Опять схватилась за сердце. Тахикардия нынче расшалилась. Давно уж с ней по жизни шагает, спотыкаясь в ритме, только с утра как-то иначе стало, будто последние часы отстукивает сердце. Когда Ефим ушёл, она задумалась о том, что смерть и её скоро к рукам приберёт. Только смерти она не боялась. Верила, что есть по ту сторону что-то ещё, надеялась встретиться с теми, кого уже нет, и подождать тех, кто здесь останется судьбу строить. Оно ж ведь как, страшно, когда не знаешь, что будет с тобой, а Егоровна планы давно строила. Так уйти проще, а не прислушиваться в постоянном страхе к себе, боясь приближения конца.

Больше всего она боялась стать обузой собственным детям. Лежать, не в силах подняться и обслужить себя, звать костлявую и стыдиться естественных потребностей.

Картошка вся была дряблая, ну ничего, верхний слой снять, там потвёрже будет. Вот так и с людьми. Смотришь – не человек, а запечённое яблоко. Сморщенный, скукоженный, высушенный, а на самом деле внутри сердцевина твёрдая хранится, косточка. Никто ж не чувствует себя старым, не считает, что пришла пора уходить. Силы иссякают, тут ничего не поделать, только мысли остаются прежними. Не зря ведь говорят, что душа молодая. Не врут.

Пальцы слушаются плохо. Вертит Галина картофелину, срезая больше обыкновенного, бросает овощ в кастрюлю с водой, и смотрит круглый жёлтый бок грязным отпечатком пальцев. Как закончит - поставит на огонь и за капусту примется. Дрожит сердце, заходится. А за окном только-только весна началась. Жалко теперь уходить, у природы новая жизнь в силу вступает.

Вспыхнул газ синим пламенем, установилась кастрюля с чистой картошкой. Перемыла каждую Галина, новой водой залила. Достала круглоголовую капусту, разрезала пополам и принялась шинковать длинными лентами. После счистила ножом грязь с морковных боков и натёрла на крупной тёрке, стачивая толстые оранжевые палочки. Смела всё в сковороду и закрыла крышку. Подошла к окну, смотря на голые деревья. Ничего, скоро почки раскроются, принарядятся по случаю, а пока только-только просыпаются. Вот бы и старикам там же.

Пусть зиму спят, а летом возрождаются к жизни. Потягиваются от сна, раскидывая в стороны сухопары руки-ветки, вдыхают полной грудью и снова начинают жить. У Галины Егоровны всегда было так. Она будто засыпала на зиму, которую, в отличие от мужа, не жаловала за её морозы и большие сугробы. Потому зачастую и не показывалась лишний раз на улице в эту пору. А вот Новый год она любит. Потому что семейный праздник.

Душа радуется, когда смотрит, как за столом собирается вся большая семья. Садятся по сторонам, накладывая по тарелкам по ложке того или другого, говорят, шутят, смеются. Вот и этот год она встретила среди близких. Прихорошилась, надев тёмно-синее платье, которое так нравилось Ефиму.

- Скоро уж свидимся, - зачем-то пообещала, кивая головой, будто рядом с ней стоял, а она видела.

Мятую картошку аккуратно вкладывала в растянутые кругляши, запаковывая так, что и шва было невозможно найти. Рука набита не один десяток лет, знает толк Галина Егоровна в подобном. Стягивает тесто, замуровывая пюре, укладывает сразу на противень. Нынче работа не так споро идёт, возраст сказывается.