Девочка на месяц

Седьмая глава

7

Утром поехали в Диснейленд. Судя по карте, это было довольно далеко от Голливуда.

— В Юниверсале покруче немного, чем в Дисней­ленде, но и тут будет много впечатлений, — сказал Анохин по дороге.

— Тебе, наверно, не так интересно?.. Ты все уже видел.

— Мне хочется тебе показать. Мне приятно, что тебе нравится…

Этот день был спокойный, неторопливый, без сильных эмоциональных вспышек. Катались по озеру на пароходе «Марк Твен»; плавали на катере по узкой реке в джунглях; с приключениями летали на джипе Индианы Джонса по Индии с ее сказочными пещера­ми, со страшными змеями, с древними мертвыми городами, хранящими несметные сокровища; глазели на захват ночного города пиратами Карибского моря; проехали на поезде вокруг Диснейленда, полюбо­вались сценами из доисторического мира с динозав­рами, ящурами, вулканами; путешествовали в звездо­лете по галактике, отбивая атаки небесных пиратов и подвергаясь бомбардировке бесчисленных метеоритов; гуляли по острову, по его многочисленным каменным лабиринтам, пещерам, фортам, с радостным визгом бегали по проваливающемуся под ногами, раскачи­вающемуся веревочному мосту через болото; вечером, когда стемнело, смотрели представление акробатов, танцоров, которые проплывали по озеру на осве­щенных парусниках, небольших кораблях, потом был необычный концерт: на противоположном берегу, на острове стеной били вверх мощные струи воды и на этой водяной пыли, брызгах, на струях, как на цветном экране разыгрывалось действие с помощью лазерных лучей..

— Не устала сегодня? — спросил Дима, когда возвращались домой.

— Немножко есть… от впечатлений. Спасибо тебе!

— Вечером куда?

— Куда позовешь… Мне с тобой везде хорошо.

— Не надоел пока?

— У меня такое чувство, что я тебя знала всегда. Даже не верится, что мы всего три дня вместе… Главное, я почему-то веду себя с тобой совершенно естественно, мне ничуть не хочется сдерживаться, играть, казаться лучше, чем я есть на самом деле. Я совершенно свободна, раскована… И мне так хорошо! Жаль, что это будет всего лишь месяц!

Анохину приятно было слышать признание Светланы. Он не знал, что ответить ей, и по привычке своей иронизировать хотел пошутить, что она в свободной стране, потому чувствует себя свободно, но не стал сбивать ее порыв.

— Я впервые поняла слова: за мужчиной, как за каменной стеной… Мне не надо ничего решать, не надо думать, что делать, как вести себя, куда идти, куда ты поведешь, там мне хорошо… Раньше я этого не знала, не догадывалась, что так бывает…

— Это потому, что ты моя рабыня, — все-таки не удержался на серьезной волне Анохин, подтрунил.

— Да, я рабыня! Я рабыня! — подхватила, закричала она громко, поднимая вверх руки, подставляя их ветру. — Мне сладка жизнь рабыни! — И звонко запела. — А я сяду в кабриолет и поеду в Голливуд!

Мчались по автобану мимо освещенных прожек­торами стеклянных небоскребов, устремленных в бледное от огней почти беззвездное ночное небо Лос-Анджелеса.

— Хочешь, сейчас выпьем вина, перекусим и поедем купаться в ночном Тихом океане, — предложил он, когда она замолчала, успокоилась, устроилась на мягком удобном сиденье машины.

— Хочу, хочу, хочу! — вновь закричала Светлана, видимо, возбуждение, подъем, энергия распирали ее, и она пыталась выплеснуть их.

— Ах ты, непоседа! Трясогузка! — захохотал он, любуясь ею. — Секунды на месте не посидит!

В мотеле он сказал Светлане:

— Отдохни минутку, я в магазин сбегаю.

— Нет, я хочу с тобой.

— Со мной так со мной. Пошли, перепелка! — Анохину захотелось прикоснуться к ней, обнять, приласкать. Ему беспрерывно хотелось этого.

— Я у тебя и касаточка, и перепелка, и трясогузка, и мурзик! — залилась она весело.

— Ты у меня все: когда ты в постели свернешься калачиком у меня на плече, оплетешь меня своими нежными теплыми бархатными лапками и затихнешь, заснешь, тогда ты для меня мурзик! Маленький беззащит­ный пушистый мурлыка! Когда ты вертишься, прыгаешь на сиденье в машине, то ты такая юркая прыткая непоседа трясогузка! А бегаешь по комнате в своем прелестном соблазнительном купальнике, мелькаешь челкой, локтями, коленками… ну… чистая касаточка!

Пока он все это говорил, она, по-прежнему смеясь, обняла его за шею, сплела пальцы, глядела ему в глаза, и он, заканчивая свой монолог, начал целовать ее в нос, смеющиеся губы, горячие щеки. И они надолго слились горячечными мечущимися сладострастными губами, слились до боли, до сладкого головокружения, до нестерпимого желания. Долго стояли, крепко сплетясь руками, словно старались навсегда запомнить, сохранить в себе сладчайшую истому, заполнившую их.

— Пошли, — наконец шепнула она, немножко ослабив объятья и чуточку отстранившись от него.

Они поехали на машине в супермаркет, который был в двух кварталах от мотеля. Там, наполняя тележку продуктами, услышали вдруг русскую речь. Удивились, стали приглядываться к двум женщинам, которые ни поведением своим, ни одеждой не походили на туристов. Один из покупателей, мужчина невысокого роста, в серых шортах и майке обратился к продавцу тоже по-русски, и она спокойно ответила его без всякого акцента. Светлана невольно затаилась, перестала разговаривать с Анохиным, исподтишка разглядывая покупателей.

Вернувшись из супермаркета, сидели за столом долго, неспешно пили вино, отдыхали, разговаривали.

— Почему так много русских было в супермаркете? — спросила Сввтлана.

— Эмигранты. Их в Лос-Анджелесе тысяч сто... Почему ты умолкла в магазине, когда услышала русскую речь?

— Не знаю... Как-то не хотелось, чтоб поняли, что я русская...

— Это наша национальная черта, только наша, — грустно усмехнулся Анохин и заговорил с горечью. — Все другие люди, когда находятся вдали от своей земли, как только услышат родную речь, сразу друг к другу бросаются, а мы, русские, стараемся затаится, спрятаться, чтоб не узнали, что мы соотечественники. В эмиграции все народы стараются жить в одном месте, покучнее, национальные общества создают, чтоб облегчить жизнь на чужбине. Только мы, русские, стараемся держаться подальше от земляков, стараемся нагадить друг другу, особенно тому, кто что-то делать может, кто в чем-то преуспел. Друг друга едим и тем сыты бываем.