Девочки из прошлой жизни

Глава 3. Кусь 2

Стоит мне выйти из машины в обнимку с Аськой, как Вознесенский дает по газам. И это оказывается такое сложное ощущение — когда за твоей спиной свистят ремни чужой уезжающей машины.

Он был хлипкой, но все-таки опорой. И оказывается я успела перенести на неё часть своего веса. И когда он вот так демонстративно уехал, показывая что мы не должны рассчитывать даже на безмолвную его поддержку — мне снова становится панически страшно.

“Соберись, тряпка! Ты можешь это сделать! Сама! Как сама ушла из дома сегодня утром!”

— Мамотька, мокло…

Аська — мой лучший толчковый рычаг, во всем, с самого начала этого побега. Так и сейчас её недовольный голосочек служит для меня тревожным гонгом, и из-за неё я сбрасываю с себя оторопь и страх и шагаю вперед, под защиту высокого бетонного козырька над крыльцом отделения МВД.

Хотя мрачное здание из ржаво-бурого кирпича не внушает мне ни малейшего ощущения безопасности.

Впрочем, это не показатель.

Вот так, навскидку — я даже не могу придумать, какое место прямо сейчас не вызвало бы у меня никаких опасений.

Какой-нибудь темный угол, разве что? В который я могла бы забиться, закрыть глаза, позволить темной и глухой усталости сожрать меня с головой.

Сейчас — я не могу себе этого позволить. Сейчас моя задача — двигаться вперед, смотреть в глаза людям без страха, и говорить… Говорить то, что следует — даже если язык намертво примерз к небу.

— Д-добрый д-день…

Произношу и сама понимаю, что получается какой-то мышиный писк. По-крайней мере его не хватило, чтобы привлечь внимание мужика, сидящего в узкой, коридорного типа приемной, за тем самым столом советского выпуска, что считаются неубиваемыми. Он даже глаз от разложенного перед ним кроссворда не оторвал.

Кроссворда? Серьезно? В наше время кто-то развлекается кроссвордами?

И если десять лет назад это был знак того, как человеку наплевать на окружащую действительность, то сейчас я испытываю прилив душевных сил от этой картины. Будто снова вернулась назад, на пять лет, в общую кухню коммунальной общаги, где баб Рая вот так же раскладывалась с журналом кроссвордов на столе. И пока она оккупировала кухню — туда не смел соваться ни один алкаш из клана Петровича. А значит — там можно было пересидеть в тишине, тепле и окружении запахов готовящейся еды.

— Чем вам помочь, сударыня?

Пока я стою как столб и молчу как рыба, набравшая в рот воды — мужик за кроссвордом обращает внимание на воркование Аськи, и неспешно откидывается на спинку своего высокого компьютерного стула. Полноватый, круглолицый, со светлыми волосами и кудрявой бородой — он совсем не похож на Германа, и только после оформления этой мысли мой язык как будто отмерзает.

— Я хочу написать заявление. О… О применении насилии. Вот…

Пальцы отводят волосы в сторону, обнажая узкий длинный синяк на моей щеке. Стыдно - до ощущения, что это делаю не я, не я сейчас демонстрирую чужому человеку след того... До чего я довела мужа.

Эта мысль всплывает настолько отчетливо в голове — я почти слышу голос Германа. Резкий, хлесткий, заполняющий все зримое пространство.

И я почти готова увидеть, как взгляд этого, так похожего на добродушного тролля мужика, преисполнится тем же самым пренебрежением как и глаза Романовского, Мезенцева, Алиева… Всех дружков Германа, которые в разные моменты нашей с ним семейной жизни замечали синяки на моем лице или руках…

Но мой нынешний собеседник — местный дежурный мои ожидания обманывает самым удивительным образом. Охает, как будто я ему не свой синяк показала, а сама его по лицу кулаком засветила.

Что, неужто на пять тыщ местного населения так мало людей с побоями заявляется? Или он просто из породы сердобольных, которые чужую боль всегда близко к сердцу принимают.

- Присаживайтесь, конечно, - мужчина указывает мне на стул рядом со своим столом, - сейчас я нашему капитану позвоню, и медсестре, чтобы пришла побои снять. У вас паспорт с собой?

Мне кажется, я попала в мультик. Потому что это ведь только в мультике тебе дают то что нужно, а еще чашку чаю и карандаши для Аськи впридачу. Аська далеко не великий художник, но к битве с раскраской подходит серьезнее, чем я - к заполнению заявления. А для меня между прочим - каждое слово в этом заявлении - как будто лишняя пощечина. Потому что надо писать, облекать буквами в явь мою действительность. Сообщать миру о том, что мой муж, клявшийся быть со мной и в горе в радости, всегда такой обходительный и милый со всеми окружающими может быть чудовищем, которое запросто может хлестнуть ремнем по лицу, а потом - еще и обвинить в этом меня. Потому что это я вздумала вертеться и уклоняться, а могла по спине получить - а теперь ему еще и на лицо мое смотреть противно.