«девушка, которая видела будущее в лепестках»

Глава 1. Утро перед цветением

Мидори проснулась за час до будильника.

Это случалось с ней каждую весну, в последнюю неделю марта, когда воздух становился тягучим и влажным, а ветер приносил с холмов запах сырой земли и набухающих почек. Её тело просыпалось раньше разума — сердце билось быстрее, ладони потели, где-то в груди разрастался холодный комок, который она научилась не замечать. Или делала вид, что не замечает.

Она лежала на спине, глядя в потолок, на котором плясали отражения уличных фонарей. За окном было темно — до рассвета оставалось ещё около часа. Где-то вдалеке лаяла собака, потом стихла. Тишина вернулась, и в этой тишине Мидори слышала только собственное дыхание и стук крови в висках.

Она приподнялась на локтях и посмотрела на будильник. Пять утра. До школы ещё три часа. Можно было попытаться заснуть снова, но она знала: это бесполезно. Когда наступал сезон сакуры, её сны становились слишком яркими, слишком реальными, и просыпалась она всегда с ощущением, что кто-то звал её по имени. Но в комнате никого не было.

Мидори села на кровати и свесила ноги. Пол был холодным, и ступни мгновенно покрылись мурашками. Она поёжилась, потянулась за халатом, висевшим на спинке стула, и накинула его на плечи. Халат был старым, выцветшим, с потёртыми манжетами — когда-то он принадлежал её бабушке, и Мидори хранила его как память, хотя сама бабушка умерла уже шесть лет назад. От ткани пахло ладаном и сухими травами, и этот запах всегда немного успокаивал её.

Она подошла к окну и отодвинула занавеску.

За стеклом было ещё темно, но в сером предрассветном небе уже проступали первые признаки пробуждения. Восточный край неба начинал светлеть, превращаясь из чернильного в бледно-сиреневый. На фоне этого неба чёрными силуэтами вырисовывались ветви старой сакуры, росшей прямо за её окном. Дерево было огромным — ствол в обхвате не могли взять двое взрослых, а ветви поднимались выше крыши храма. Этой сакуре было больше ста лет, и она цвела каждый год в одно и то же время, словно подчиняясь древнему, неведомому ритму.

Но сейчас ветви были голыми. Только вглядевшись, можно было заметить на кончиках веток маленькие тёмные почки, плотные и тугие, как сжатые кулачки. Завтра, а может быть, даже сегодня вечером, они начнут раскрываться. Мидори знала это так же точно, как знала, что её сердце бьётся. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела.

Она прикоснулась пальцами к холодному стеклу и тихо вздохнула.

— Опять, — прошептала она. — Опять началось.

В её голосе не было страха. Только усталость. Глубокая, въевшаяся в кости усталость, которую не мог снять никакой сон.

Мидори отошла от окна и прошла в ванную. Она умылась ледяной водой — мама говорила, что это полезно для кожи, хотя на самом деле Мидори просто хотела прогнать остатки сна, которые всё ещё липли к её векам. Она посмотрела на себя в зеркало: тёмные круги под глазами, бледная кожа, волосы, спутанные и тусклые — каждая весна высасывала из неё цвет. Ей было всего семнадцать, но иногда она чувствовала себя на сорок.

— Сегодня начинается, — сказала она своему отражению. — Готовься.

Отражение ничего не ответило, только моргнуло с лёгкой задержкой, словно не совсем синхронно с ней.

Она оделась быстро, почти механически: школьная форма — тёмно-синяя юбка чуть ниже колена, белая блузка с галстуком, пиджак с гербом школы. Процесс этот она довела до автоматизма за три года учёбы, но сегодня пальцы почему-то дрожали, когда она завязывала галстук. Она развязала его и завязала снова.

— Спокойно, — сказала она себе. — Всё будет хорошо. Ты просто слишком много думаешь.

Но в глубине души она знала, что дело не в мыслях. Дело в даре. В проклятии, которое передавалось в её семье по женской линии, от бабушки к матери, от матери к ней. Дар видеть будущее в падающих лепестках сакуры.

По крайней мере, так это называла её мама. Сама Мидори предпочитала думать о нём иначе.

Она спустилась вниз по деревянной лестнице, которая скрипела на каждой ступеньке, несмотря на то, что её чинили уже трижды. Храм, в котором они жили, был старым — ему было больше двухсот лет, и он требовал постоянного ухода. Её отец, когда был жив, занимался ремонтом, но он умер, когда Мидори было десять, и с тех пор за храмом следила только мама, а теперь и сама Мидори. Они справлялись, как могли, но денег всегда не хватало, и многие комнаты стояли закрытыми, потому что крыша в них протекала, а стены покрывались плесенью.

На кухне горел свет. Мама уже встала — она всегда вставала рано, задолго до рассвета, чтобы приготовить завтрак и помолиться перед алтарём в главном зале. Она стояла у плиты, помешивая что-то в маленькой кастрюльке, и когда Мидори вошла, обернулась и улыбнулась. У неё были те же глаза, что и у Мидори — тёмно-карие, с золотистыми искорками, которые становились ярче на солнце. Но вокруг её глаз уже пролегли морщины, а в тёмных волосах серебрилась первая седина.

— Доброе утро, Мидори-тян, — сказала мама мягко. — Ты рано. Опять не спалось?

— Доброе утро, мама. — Мидори села за стол, сложив руки перед собой. — Просто проснулась. Решила не лежать без толку.

Мама ничего не сказала, но Мидори заметила, как на мгновение её пальцы сжали ложку. Она тоже знала. Она всегда знала.

— Я сварю тебе рисовый суп, — сказала мама, отворачиваясь к плите. — И заварю зелёный чай. Тот, что с жасмином, который ты любишь.

— Спасибо, мама.

Тишина на кухне была тягучей и тяжёлой. Мидори смотрела на мамину спину, сгорбленную над плитой, и чувствовала, как в груди разрастается то самое чувство, которое она испытывала каждую весну — смесь тревоги и вины. Она знала, что мама боится. Что каждая весна для неё — это ожидание того, что Мидори увидит очередное чужое будущее и снова будет пытаться изменить его. Снова будет бежать куда-то, снова будет плакать, снова вернётся домой с пустыми глазами.

— Мама, — сказала Мидори негромко. — Мне снова снился сон.

Мама замерла на мгновение, но не обернулась.