Девушка у моря

Пролог

Цветы давно распустились, но только сейчас я это воочию заметил. Их легкие шапочки сновали туда-сюда от немого дуновения ветра, раскручивая, словно веретено. Тонкие мохноногие стебельки кланяются к теплой земле и обратно, пряча свои цветущие лики за юбкой зеленых листков, шаловливо вздымающихся вверх. Это был конец жаркого лета.

Крутя педали в гору, я невозмутимо рассматриваю красоты природы – желтые поля приятно напоминают тех цыплят, что недавно видел у бабушки, а пестрые, наполненные всевозможной палитрой цветов, походили на яркие дождевые капли, окрасившие собой каждый миллиметр, казалось бы, скучной ромашки. Ноги горят, икры кажутся каменными. Вот-вот и лопнут, если поднажму сильнее, чем сейчас. Сбавляю скорость. Легкий суховей резвится с недлинными волосами, как бы брезгливо касаясь их. Хоть и снаружи, но легкие будто не дышат: прелость в ноздрях душит, не давая проникнуть аромату цветения внутрь, наполняя меня сполна. Ощущение пустого сосуда не покидало и я, чтобы слиться c мгновением, бросаю руки с руля в стороны, запрокинув голову назад. Теплая свобода взлохматила волосы, окрылила, забрав лишнюю чувствительность; ноги не хотели толкать тяжесть металла верх и сдались; тело потихоньку потеряло равновесие, завалившись в левую сторону. Последнее, что мне запомнилось от свободы – то, как она романтично коснулась щеки, скользнув мягко под одежду.

Цвета. Они вмешались друг в друга, пока я кубарем летел прямо в поле: фуксия, синева, цвет ядреной горчицы – все наслоилось друг на друга, вызывая тянущуюся нитью тошноту. Рухнул в треклятый песок, смешанный с галькой. Руки будто нырнули в кипяток, полностью сваривший их, сердце билось о ребра, смачно боля, а дышалось настолько тяжело, что приходилось глотать пыль ртом, чтобы не задохнуться. Чувство грязи осело не только на теле, но и внутри, захламив легкие, трахею, вмешав пыль в кровь. Казалось, еще чуть-чуть и буду как те паровозы: выкашливать груду сажи наружу, смолью окрашивая чистое небо. И на кротчайшие секунды прикрыл глаза, только бы присмирить кричащее сердце.

— Ты в порядке?

Голос будто бы не отсюда. Я даже не поверил, что слышу что-то еще, помимо шелестящей листвы над ухом, пока мягкая, точно ластящаяся, тень едва ли не притронулась к моему лицу, как жар полудня отступил, оставляя мягкий шлейф хлада не скуле. И, неспешно раскрыв глаза, я вижу ее: поцелованные солнцем щеки, нарумяненные от духоты улицы.

Она уверенно подала мне руку с грудой колец на ней: все вперемешку – золото на серебре и все деликатно поблескивает на свету, ослепляя и без того уставшие глаза. Я также уверенно схватил ее за руку и без доли стеснения поднялся, мягко отряхиваясь от налипшей грязи.

Точно опешив, я вспоминаю ее вопрос, заливаясь в краску, и судорожно озираюсь на озорное лицо незнакомой девочки, с прищуром дожидающаяся ответа.

— Я? — неловко протянул сквозь сухие губы я, хмурясь от сказанного. — Да, сойдет… — и тыльной стороной ладони прошелся по взмокшему лбу, еле слышно сертыхнувшись, краем глаза завидев, как по руке вниз уже струились грязевые неприглядные капли, оставившие некрасивые разводы на коже.

И она рассмеялась. Совсем не злорадно, чтобы обидеть, а слишком уж непринужденно. На это я не смог сдержать свою улыбку, неловко пригладив непослушные волосы на затылке.

— Ой, извини, — она смущенно скрыла свой белоснежный оскал за ладонью мягкой руки.

— Все в порядке.

— Пойдем к морю. До него идти, правда, минут тридцать, но ты хотя бы умоешься.

Я согласно кивнул, болезненно наклонился за лежащем в скуке велосипедом и одним рывком поднял его на колеса, попутно вытирая налипшую пыль с сиденья. Как только я поднял взгляд в сторону, где стояла она, то ее и след простыл – только макушка горящих волос резвилась вдалеке, до которой мне очень хотелось дотронуться.

Оседлав помятый жизнью транспорт, я резко надавил на педаль, из-за чего от колеса полились брызги режущей гальки вверх, но пока она смиренно падала, я уже катился вниз по небольшой горке, прямо к ней.

— Эй!

— Не «эй», а Зина, — она заулыбалась.

— Извини. Зин, давай довезу? Быстрее будет.

Она перевела испуганный взгляд на мои изодранные в кровь колени и на грязный лоб, а после мягко усмехнулась в ладонь, отвернувшись.

— Это ты извини...

— Понял.

Аккуратно притормозив, я слез с велосипеда и медленно поплелся за ней, чувствуя наросшее напряжение в забитых мышцах.

— Слушай.

— М? — я как-то резко развернулся к ней. Колесо воткнулось в вытянутой формы камень, в ту же секунду вытолкнувшись под моим напором в воздух. Я в очередной раз чуть не упал.

— Сколько тебе?

— Двенадцать, — зачем-то соврал я.

— Вот и мне. Скоро тринадцать будет, — сказала она.

— Лето скоро закончится.

Я с печалью уставился в небо – облака потихоньку замедлялись, тени зловеще увеличились, а погода будо бы становилась с каждой секундой все приятней.

— Ты прав. — С досадой согласилась она. Только сейчас я услышал эту редкую печаль в голосе.

Весь остальной путь мы прошли в редкой тишине: приятной, как колыхание высокой травы на коже.

Солнце постепенно садилось, хотя жара по сей час плавила прелый воздух. Мы сидели на оборванном берегу моря. Я пододвинул бревно ближе к воде: ее ноги уже облизывались теплыми волнами, шныряющие меж пальцев ног, я же уселся на краю, всматриваясь в пылающее солнце.

— Знаешь байку местную?

Она неуютно свела руки на коленях, сжав попутно короткое платье, и робко поджала губы.

— Их много. Какую именно? — невозмутимо спросил я.

Небо потихоньку менялось: облака из молочного превратились в кисельный, голубизна неба понемногу сходила, меняясь на цвет переспелого апельсина. Вдалеке слышались лягушки и всплеск толстой рыбы. Против нас сидел рыбак в лодке – смиренно покачивался на мягких волнах, явно заснув. И я уже успел представить, как его унесло далеко-далеко к тому островку, едва ли виднеющийся с этого огрызка берега, который простилался на долгие километры вперед.