Девяностые. Сборник рассказов

Виолончельно

Так случилось, что мне довелось несколько лет работать в пенсионном фонде. Чиновник из меня получился ещё тот. Выполняя предписания, соблюдая инструкции и следуя букве закона, я всецело была на стороне «униженных и оскорблённых» этим самым законом. Это было время, когда советские евреи массово уезжали из страны – кто куда. Мнение сотрудников я разделяла полностью: выплачивать пенсию тем, кто покинул страну, значит выбрасывать деньги на ветер. Им там пособие платят, вот пусть на него и живут. Диссиденты! Родину предали!

О том, что — не предали, просто уехали, как и о том, что пенсию эти люди заработали честным трудом, на благо той самой «преданной» родины, мы не задумывались. Молча осуждали, молча оформляли, молча выплачивали. А куда денешься, если – закон? Я здесь затем и работаю, чтобы исполнять законы, — втолковывала я себе, стараясь подавить негатив. Негатив сопротивлялся с завидным упорством.

На моей работе это не отражалось: обязательная улыбка, приветливый голос, уважительное отношение – к любому вошедшему в кабинет. Честность перед самой собой, уважение к старости (даже если эта старость топает ногами и брызжа слюной клянёт тебя за то, что ты «сидишь на её шее и ешь её хлеб»), порядочность и исполнительность – качества, за которые я благодарна родителям. Подчас они выходили мне боком, но изменить себя я не могла.

За пять лет я привыкла доброжелательно относиться к скандалистам, быть вежливой с хамами и ничему не удивляться. Эмоции оставались внутри, кипя как магма в жерле вулкана, выйти наружу я им не позволяла (за это тоже – спасибо родителям).

…В дверь кабинета робко постучали. Хотя обычно дверь распахивали настежь, напористо здоровались и с порога обрушивали на мою голову все мыслимые и немыслимые обвинения – в государственной политике, вымогательстве врачей, хамстве продавцов, непорядочности соседей и нерадивой работе дворника, который плохо метёт. Выплеснув недовольство, приступали к делу: «Милочка, я зачем пришла-то… забыла уже… А-аа, вот! Ты мне пенсию распиши на бумажке, сколько мне положено за тыл, сколько за телефон, правильно ли платят, не обманывают ли.…» Обречённо улыбаясь, я «расписывала», объясняла, успокаивала… И вздыхала, когда за посетительницей закрывалась дверь.

И теперь удивлялась – вежливому стуку.

В кабинет вошла девочка лет девяти, с лучистыми глазами, чистым высоким лбом и нежно-розовым личиком. Вьющиеся светлые волосы, милая улыбка, ямочки на щеках. Еврейские дети похожи на ангелов. А может, это они и есть? Может, красивые дети это некая компенсация свыше — народу, которому выпало столько пережить…

Ангела держала за руку женщина. В глазах девочки блестело любопытство, в глазах матери блестели слёзы. За пособием на похороны пришли, подумала я — и ошиблась. Женщина нервно мяла в руках документы, словно решая, остаться или уйти. И молчала. Так же молча я указала ей на стул и забрала из её рук справки. Пенсионное удостоверение, паспорт, нотариальная доверенность. Заявление о снятии с пенсионного учёта было написано в свободной форме: «Прошу не выплачивать больше пенсию моей матери Пейсоченко Нелли Эммануиловне в связи с выездом на постоянное место жительства в США, штат Небраска».

Я привычно затараторила, что — зачем же отказываться, получайте на здоровье! Кроме того, при везде вашей маме выплатят пенсию за шесть месяцев вперёд, согласно Положению от 08.07.2002 № 510. Правда, выплата в рублях и без последующего перерасчёта, но до сих пор никто не отказывался. Вы только сберкнижку пока не закрывайте…

— Уже закрыла. И квартиру продала. У нас самолёт через десять дней, всей семьёй уезжаем, муж, дочка и мама. Она не хочет уезжать, плачет, но как она будет здесь одна, ведь никого не осталось, никого! Понимаете?

Её голос был виолончельно глубоким и виолончельно же вибрировал. Она говорила безэмоционально, старалась казаться спокойной, а ей хотелось плакать.

— Что вы такое говорите? Вам же плакать хочется! (господи, что я такое говорю! Нельзя! Вести «душевные» беседы нам нельзя, как и поддерживать разговоры на политические темы. Но ведь она говорит не о политике, она – о своей маме...) Знаете, что? Вы посидите, подумайте, а я кофе сварю. Вы к кофе как относитесь? Любите? Ты будешь? — повернулась я к девочке. Потому что не могла больше смотреть – в эти глаза, полные отчаянья и боли.

Ангел вежливо улыбнулся и вопросительно уставился на мать: «Ма, можно? Я пить хочу».

— Ой, да что вы, не надо! В холле вода есть, в кулере, и стаканы. Мы водички попьём…

Родительские железные наставления и нотации были забыты. Женька, которого я когда-то любила и который любил меня, но его мама запретила на мне жениться (я сначала не поняла, зачем ей понадобился мой паспорт, поняла лишь когда увидела в её глазах отказ: не наша. Не своя. Я всем не своя, так уж вышло) – Женька был тоже прощён и забыт. Я налила в кофеварку воды и принялась уговаривать, объяснять, предлагать… Одним словом, работать. Не знаю, зачем я это делала: отказ оформить гораздо проще и быстрее, чем шестимесячную выплату и пенсию «нерезиденту».

— Послушайте! Найдите кого-нибудь из знакомых, кому можно оставить доверенность, они будут получать мамину пенсию и вам посылать, через банк, и себе оставлять немного, за беспокойство. Все так делают. Зачем же от пенсии отказываться, ваша мама её заработала, а вы…

— Нет у нас знакомых, все умерли. Никого не осталось.

— Тогда соседей попросите, соседи-то есть у вас? Были, то есть…

Женщина покачала головой.

— Некого просить. У нас никого не осталось. Оформляйте отказ. Маме в Небраске пособие назначат, а если пенсию оставить, тогда там не будут платить.