Девяностые. Сборник рассказов

Командировочные страдания

Когда начальник объявил, что нужны четыре человека для поездки в совхоз, на уборку картошки, Надя первой подняла руку, боясь что её опередят.

— Тебе работать надоело, Панайотова? Романтики захотелось? — умехнулся начальник. — Другие от совхоза как чёрт от ладана открещиваются, а ты в первопроходцы… А работать кто за тебя будет? Ладно, езжай.

Надя представила крестящегося черта и улыбнулась.

В Москве стоял удивительно теплый октябрь, бабье лето медлило, не торопилось уходить. В такую погоду не хотелось сидеть целыми днями в четырех стенах. Хотелось — простора. А в совхозе — свежий воздух, беззаботная жизнь и, конечно же, весёлая компания. В Надином отделе одни сорокалетние тетки, у всех дети, внуки, только и разговоров — о них. Компания была в отделе инженерной геологии, сотрудники которого тоже откомандированы в совхоз. И чем чёрт не шутит — а вдруг?.. Так что Надя согласилась не раздумывая. Уже по приезде она запоздало поняла, что думать-то было о чем, но думать надо было раньше.

Разместили москвичей в опустевшем осенью лагере-даче детского сада, в летних домиках с широкими окнами и стенами толщиной с фанерный лист. Отопления, естественно, не было. Московское бабье лето осталось в Москве, а здесь, под Рузой, моросил холодный дождь, оконные стекла жалобно тренькали под напором стылого осеннего ветра, и у Нади сжималось сердце: как она выдержит здесь две недели?

Удобства располагались во дворе. От дождей дорожка к будке раскисла и превратилась в сплошную лужу. Бррр! Труд на свежем воздухе, о котором мечтала Надя, тоже не особо радовал: промокшая под дождём куртка за ночь не высыхала, приходилось надевать сырую и «дышать свежим воздухом» на продуваемых холодными ветрами совхозных полях, куда командированных отвозил автобус.

Режим был спартанский: подъём в половине седьмого, завтрак в семь, в семь тридцать садились в автобус (впрочем, мест на всех не хватало, и большинству приходилось стоять) и ехали на работу, а в полдень обратно в лагерь — обедать. На обед полагалось два часа, так что успевали и поесть, и за грибами сходить, благо — лес вокруг! Потом опять в автобус — и в поле. А вечером, когда в сырых сапогах хлюпает вода (оставалось только удивляться, как она туда попадала!) — ноги ледяные, спина не разгибается, перчатки промокли насквозь, а сведенные от холода пальцы не разгибаются — вечером надо ждать, когда за нами приедет автобус. А кто не хочет ждать — можно пешком через поля. Надя как-то попробовала — пешком, и целый час шла по вспаханной земле, перепрыгивая через борозды (перешагивать не получалось — борозды были широкими). Все здорово устали, но ругать было некого: никто не гнал, сами пошли, дураки. Романтика, одним словом. Только слово это — непереводимое.

Забегая вперёд, скажу: самые светлые, самые теплые воспоминания сохранились именно об автобусе — там было тепло и сухо, и не надо ковырять стылую землю в поисках мокрых как лягушки картофелин.

Вообще-то картошку убирали комбайны, но после уборки поле должна была «принять» комиссия. Если на одном квадратном метре (по выбору) находили двести граммов картошки, то такое поле комиссия не принимала. «Зачистку» поля перед комиссией делали мы: целыми днями бестолково толклись, собирая оставшийся после комбайна картофель, которого попадалось до смешного мало. Найденную картошку складывали в ведро, а когда ведро наполнялось, ссыпали в мешок. За день набирали — всей командой — вёдер сорок. Как ни старалась, как ни металась по полю наша трудолюбивая бригада — больше десяти мешков с поля собрать не получалось. Вечером приезжала машина и увозила мешки. Совхозный бригадир, устанавливающий москвичам «фронт работ», очень обижался, когда его совхоз называли колхозом. «А в чем разница?» — не поняли мы. «Разница в деньгах!» — объяснил бригадир, и мы снова его не поняли. За работу совхозный бригадир обещал заплатить. «Немного, правда, — покаялся бригадир. — Рублей по двадцать пять получите, если будете стараться».

Мы прикинули: двадцать пять рублей плюс зарплата по «основному» месту работы (в те времена зарплата составляла в среднем 160—200 рублей), плюс квартальная премия, плюс премия за то, что в совхоз поехали… И повеселели. С того дня — нашего первого рабочего дня в поле — бригадира мы почти не видели. А зачем ему в поле мёрзнуть? За него мёрзли мы. Надышавшись свежим воздухом до озноба (не спасали даже телогрейки) и с трудом волоча ноги в облепленных вязкой глиной сапогах, мы выползали с поля на дорогу — и на пронизывающем ветру, а нередко и под дождем, терпеливо ждали, когда за нами приедет автобус. Автобус почти всегда приезжал вовремя, но даже когда опаздывал — ни у кого уже не было сил возмущаться и ругаться с шофером. Стуча зубами, молча валились на сиденья, обитые видавшим виды дерматином, и так же молча ехали, наслаждаясь теплом и покоем в дребезжащем салоне сельского «ветерана полевых действий», как мы прозвали наш старенький автобус.

Такой вот — труд на свежем воздухе. Но человек ко всему привыкает и ко всему приспосабливается. Привыкли и мы. Втянулись, как говорится. На наше счастье установилась солнечная погода, мы надевали под телогрейки пару свитеров, и жизнь уже не казалась беспросветной. В ближнем овражке разводили костер, пекли в золе картошку, у кого-то нашлась колода карт… В общем, жизнь наладилась. В лагере, наконец, затопили, и в наших фанерных домиках стало тепло. Мы воспрянули духом.