Девяностые. Сборник рассказов

Банный день, или За что не любят москвичей?

Из форточки моей московской квартиры пахнет невозможным, незаслуженным мною счастьем — настоящим печным дымом! Рядом МКАД, за ней ещё остались старые дома, ещё остались… И кто-то топит печку, подкладывая сухие берёзовые полешки, дым  освобождено вырывается из трубы и улетает, уносится, возносится — в осеннее низкое небо и плывёт вместе с ветром далеко-далеко…

Вот до меня доплыл. Проняло. До сердца дошёл этот дымок. Закрываю глаза и отчаянно вдыхаю, впитываю, впускаю в себя этот слабый запах, мою детскую мечту — запах деревенского дома, бревенчатого, настоящего. Мне довелось побывать в таком, у бабушкиной сестры. Я прожила там две недели и до сих пор храню в памяти нездешние, необыкновенные запахи — источенных жучком старых бревен, из которых была сложена в лапу изба, печного сладковатого дыма, парного молока и супа из сладких луговых опят-говорушек, в который бабушка добавляла щепотку вермишели.

Помню дивный вкус варёной картошки — настоящей, деревенской, только что выкопанной из земли! Впрочем, картошка шла в меню как десерт: в начале августа она была мелковатой, не выросла ещё, и Парасковея не разрешала выкапывать.

Ещё у неё росли старые сливы с узловатыми корявыми стволами, смородиновые раскидистые кусты с мелкими ягодами, и раскидистые владимирские вишни. С их стволов мы с соседским мальчишкой соскребали смолку, угощая друг друга — то у него, то у меня. Это были «визиты вежливости». Смолка оказалась на редкость невкусной, словно застывший клей жуёшь. Мой приятель говорил, что я ничего не понимаю, а смолка сладкая и душистая — я верила ему безоговорочно, и смолка становилась такой, как он говорил. Постепенно мы вошли во вкус и с аппетитом жевали вишневый желтоватый «клей», проходивший в меню как десерт и с успехом заменявший конфеты, которых в Панином доме не было.

Что такое «надысь»?

Не знаю почему, но эти бережно хранимые в памяти картинки — старая деревенская изба из серых от времени брёвен, вьющийся из трубы дымок, картошка, поданная на стол в чём варилась — в дочерна закопченном чугунке — ассоциируются у меня со счастьем. Две недели счастья. — «Бабушка Паня, я тебе чугун отчищу, хочешь? Мне всё равно делать нечего» - «Коли нечего делать, так ступай гулять. Насмешила, чугун она мне отчистит… Да рази ж его отчистишь, он из печи не вылезает. Днесь ставила, вечером опять же… Ты ись-то будешь?».

Незнакомые слова: «коли» «рази», «днесь» и «ись» приводят меня в замешательство, и я бегу к бабушке — спрашивать (бабушка всё знает). Возвращаюсь умудрённая опытом и заявляю: «Коли я не поняла, мне ись или гулять? Я гуляла уже днесь, и ись не буду, чугун буду чистить». И не понимала, почему бабушка Паня смеётся, вытирая глаза…

— Зачем смеёшься, обижусь. Я ещё «надыс» знаю!— гордо заявляю я бабушке Пане, в надежде, что меня похвалят. Но получаю добавку: «Не смеёсца, а смеёшься. Не зацем, а зачем. И не  «зачем», а «почему». Скажи: почему ты смеешься, я на тебя обижусь (говорю). Повтори (повторяю). Умрёшь с тобой…(обижаюсь, не буду с ней разговаривать и не буду есть. Мне бабушка сварит).

— Ты мне лучше скажи, надысь — ты как понимаешь? (Молчание в ответ: я не знаю, что такое надысь. Надысь и надысь, просто такое слово ласковое) — Марина, оставь мне её до сентября, хоть говорить научится по людски».

Теперь смешно моей бабушке:

— Ты научишь… А девку потом в школе засмеют.

Я не понимаю, над чем они смеются, но мне тоже делается смешно, и мы хохочем втроём. Бабушка Паня улыбается:

— Садись, тебе говорят. И не дуйся. Творог сёдни поспел, хошь с таком ешь, хошь со сметанкой.

С таком — это я уже знаю, уже пробовала. С таком значит ни с чем, просто так. Даже сахаром нельзя посыпать: сахар у Парасковеи колотый, я впервые в жизни его попробовала: зубами не грызётся, в твороге не тает, и даже в стакане с горячим чаем не тают эти разнокалиберные белые сладкие камешки — колотый сахар. Я отчаянно мотаю головой:

— С таком я не буду, со сметаной хочу.

— А коли хочешь, тады в подпол лезь, доставай.

Задохнувшись от восторга и оказанного мне доверия, я спускаюсь по деревянной лесенке в подпол и следуя указаниям бабушки Пани нахожу сметанную крынку, попутно удивившись: подпол вроде бы маленький, а сколько в нём всего умещается! Банки, бочонки, корзинки, мешки… Сказочное богатство!

Две недели счастья растянулись во времени, как бывает в детстве, и мне до сих пор кажется, что я прожила там целый месяц.

Давно нет на свете бабушки Парасковеи и моей бабушки Марины. Они живут где-то в другой Вселенной, ставят в печь угольно-чёрный чугун, варят из луговых опят душистый вкусный суп, жарят на чёрной-чёрной «ведьминой» сковороде пухлые оладьи, достают из подпола густую, дивно вкусную сметану. В жизнь после смерти я не верю, меня этому не учили, другому учили. Но мне так хочется верить…

 Через много лет ветер принёс запах счастья — запах печного дыма и бабушки Паниного дома. Словно передал мне привет от неё. Спасибо тебе, ветер!