Девяностые. Сборник рассказов

Тимкино детство. Из цикла "Рассказы о детях"

Вербное воскресенье

Так уж сложилось, что Инка растила сына одна: отец о ребёнке не вспоминал. Инка хотела, чтобы Тимка тоже о нём забыл, и воспитывала сына достаточно сурово, чтобы он чувствовал себя мужчиной. Без поцелуев, объятий и заверений типа «ты моё солнышко» и «мой зайчик». Вместо этого мальчик слышал: «Ты у нас с бабушкой единственный мужчина в доме, защитник, наша надежда, наша гордость. Ты должен быть хорошим мальчиком и слушаться меня и бабушку. Бабушка плохого не посоветует. Будешь слушаться — вырастешь настоящим мужчиной".

Тимка изо всех сил старался стать мужчиной: помогал бабушке лепить пельмени, сам подметал свою комнату и дарил «своим женщинам» подарки: нарисованный акварелью кувшин с яркими маками — на Восьмое марта, модель самолёта, сделанную на уроке труда — на Новый год. Ещё он дарил отметки. Бабушка просто расцветала от радости, увидев в Тимкином дневнике очередную пятёрку: им в детском саду ставили оценки за поведение и прилежание.  Тимка получал одни пятёрки, чем  страшно гордился.

Тимке нравилось дарить маме и бабушке подарки — самые дорогие, потому что они сделаны своими руками. Нравилось, как они  радовались, как бабушка его обнимала и звонко целовала в щеку (если Инки не было поблизости): «Ты мой золотой! Ты мой дорогой!». Поэтому когда он услышал, как бабушка жалуется соседке, что вот — вербное воскресенье, а вербы у неё нет, подошёл поближе к двери и навострил уши.

Оказывается, сегодня праздник — вербное воскресенье. Все пойдут в церковь — освятить святой водой веточки вербы, которые потом поставят в вазу, и целый год эти веточки будут защищать дом от беды. Тимки ещё не было на свете, когда к ним в дом пришла беда — умер Тимкин дедушка. Если бы он сейчас был — в доме было бы двое мужчин, и было бы с кем посоветоваться, и вообще, вдвоём намного веселей.

В годовщину смерти дедушки мама плакала и весь день была грустная, и бабушка её утешала… Это тоже была беда. Может, если бабушке принести вербу, беды больше не будет? Может, и дедушка — возьмёт и вернётся, придёт и скажет: «Где тут мой Тимофей, я так по нему соскучился!». Знать бы ещё, какая она, эта верба.

— Ба, а верба это что?

— Верба-то? Да ты её видел, у речки она растёт,  ты зимой там на санках катался. Только она тогда спала. Деревья ведь тоже спят. А весной просыпаются, почки раскрывают, а верба — самая красивая, вся в пушистых серёжках. Ты слышал, что ли, как мы тут говорили? Не повезло, приболела я, до рынка не доеду. Купить бы хоть  одну веточку… Да чего уж теперь.

— Ба, я пойду погуляю?

— Иди, милок. Валенки надень и рейтузы тёплые. Холодно на улице, и ветер студёный. Иди, я тебе шарф завяжу. Да не крутись, стой спокойно. Варежки не забудь!

Отделавшись наконец от бабушки, Тимка пулей помчался к реке. Там, на крутом берегу, у самой воды росла  верба, Тимка помнил. Он нарвёт много-много и отнесёт бабушке, чтобы в их дом не пришла беда. И тёте Лиле отнесёт, чтобы у них с Наденькой тоже не было беды.

Его ожидала неприятность — верба росла на крутом обрыве, внизу, у самой воды. То есть, воды ещё не было, был лёд — серый, ненадёжный, истаянный солнцем. Делать нечего, придётся спускаться. Тимка поскользнулся, кубарем скатился по склону и плюхнулся в ледяную воду. У берега было мелко, но Тимке "повезло" — воды набрал полные валенки, намочил пальтишко и штаны. Вылез, клацая зубами, и полез наверх, где подрагивали на ветру пушистые ветки — верба!

Ветки вырывались из рук, не хотели ломаться, и Тимка отгрызал их зубами. Во рту было горько, в валенках плескалась ледяная вода, Тимка несколько раз срывался вниз, не удержавшись на скользкой крутизне, и плюхался в воду. Пальто напиталось водой, стало тяжёлым, свитер промок насквозь, Тимку колотила дрожь, а он всё рвал и рвал отводящую беду волшебную вербу — пусть будет много, на всех!

Домой он явился не чувствуя ног, в обледенелом пальтишке и насквозь промокших валенках. Протянул бабушке охапку вербы, хотел сказать «На,бабушка, это тебе!» но у него получилось: «На-ааа, вва-а-а, э-эээ» Бабушка ахнула, стянула с него валенки, прикоснулась к ледяным ногам (Тимка ничего не почувствовал) и кинулась опрометью во двор. Набрала полный таз снега, разболтала с холодной водой и, посадив внука на табурет, заставила его опустить в таз ноги. Тимка заорал благим матом, но бабушка его остановила: «Не ори. Терпи. Оссподи, спаси и сохрани окаянного этого, чтобы жив остался, чтобы ноги… остались!»

Тимка подумал, что бабушка сошла с ума: ему очень холодно, а бабушка натянула на него, голого, шерстяной колючий свитер, а ноги сунула в таз.  Вода в тазу со снегом, холоднющая, а Тимке хотелось, чтобы была горячая. Ещё он хотел выбраться из таза, но ноги  не слушались и были как деревянные.

— Ба-ааа! — заревел Тимка. — Неси скорее вербу в церковь, пусть беду отведёт!

— Тебе бы задницу надрать этой вербой! Ведь утонуть мог! И какой леший тебя понёс?.. Отошли ноги-то?

— Куда отошли? Вот они, в тазу. Ба, а ты зачем воды холодной налила, мне и так холодно!

— Дурашка ты мой! Посиди пока в холодной, ноги ведь обморозил… Завсегда так с обмороженными делают, тебе бы ножки снегом оттереть, да ты ведь плакать будешь… Потерпи чуточек, посиди. А бабушка носочки пуховенькие тебе наденет, чаем напоит, и всё у тебя пройдёт, — причитала Варвара Петровна, покрывая поцелуями холодные Тимкины щёки. Какая к чёртям церковь, не до неё совсем.