Девятый хвост правосудия

Предисловие

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного омута. Первым пришло ощущение веса. Тяжёлого, чужого, пригвождённого к земле. Потом — холод. Пронизывающий, костный, сочащийся из промёрзлой почвы сквозь тонкую ткань. Ткань платья. Шёлк? Бархат? Мысль споткнулась, наткнувшись на несоответствие. Последнее, что я помнила — грубую шерсть кителя, запах дождя, асфальта и… медный привкус собственной крови на губах. Свет фар. Резкий удар в спину. Падение.

Здесь пахло иначе. Сыростью. Гниющими листьями. Хвоей. И чем-то едким, химическим. Горьким, как миндаль и ржавое железо. Цианид? — тупо отозвался в голове заскорузлый инстинкт следователя.

Я попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись. Медленно, будто против чудовищного давления, я разлепила их. Над собой я увидела небо. Не привычное, серо-дымчатое, а густое, бархатно-фиолетовое, утыканное чужими, слишком яркими звёздами. Ветви чёрных, безлистных деревьев, когтями впивающиеся в этот бархат.

Паника, острая и слепая, ударила где-то под рёбрами. Не моя. Чужая. Молодая, девчачья, знакомая до тошноты по сотням допросов. Где я? Что происходит? Мама…

Я заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. Воздух обжёг лёгкие холодом и той самой горькой миндальной отравой. Сначала — оценка обстановки. Потерпевший. Ты — потерпевший.

С невероятным усилием я повернула голову вбок. Боли не было. Было всеобъемлющее, тотальное онемение, сквозь которое лишь тупо пульсировало что-то глубоко внутри, в центре груди. Я увидела свою руку. Она лежала на мху, ладонью вверх. Тонкая. Бледная. С длинными, изящными пальцами и аккуратными, но не накрашенными ногтями. На запястье — цепочка с крошечным серебряным звёздным кулоном. Красивая рука. Девичья. Совершенно чужая.

Это не моё тело.

Мысль была холодной, отстранённой, как констатация факта в протоколе. Ирина Скворцова, тридцать четыре года, следователь. Тело — спортивное, с рубцом на плече от пули, с мозолями на пальцах от стрельбищ. Не это.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они дрогнули, послушные, но связь между приказом мозга и движением была хрупкой, с запаздыванием, будто сигнал шёл по повреждённым проводам. Я сжала ладонь в кулак. Чувствовала прилипшие к коже травинки, холод почвы. Но не чувствовала силы. Только слабость, пронизывающую до костей.

Тогда я попыталась поднять руку. Поднести её к лицу. Мышцы плеча дрожали, протестуя. Рука оторвалась от земли на несколько сантиметров и беспомощно упала обратно. От этого движения внутри, в той самой пульсирующей точке под грудью, что-то ёкнуло. Острая, живая боль, быстро сменившаяся волной тепла. Тёплого, дикого, пугающего.

И мир накрыло воспоминанием. Не моим.

Лес. Этот же, но ещё не совсем ночной. Сумерки. Я — нет, она — Элиана стоит в центре очищенного от листвы круга. Под ногами — сложная мозаика из выложенных камнем рун. В руках — тёплый, почти живой кубок из тёмного дерева. Внутри — горький, травяной отвар. Родовое зелье инициации. Никакой мистики. Просто дань традиции. Выпить на месте силы, у родового захоронения предков, в надежде, что их опыт, их мудрость хоть как-то отзовётся в крови.

Родители стоят поодаль. Лорд Верн, высокий и негнущийся, как дуб. Леди Верна, прекрасная и холодная, как лёд на горном озере. Их лица в сумерках неразличимы. Они уже выполнили свой долг — привезли, прочитали древние слова, подали чашу. Теперь — дело за ней.

— Не задерживайся, Элиана, — говорит отец, его голос ровный, без колебаний. — Церемония завершена. Придешь, когда закончишь. И… постарайся не упасть в грязь.

Мать лишь поправляет перчатку и они уходят. Не оглядываясь. Их шаги быстро стихают в лесной чащобе. Они не боятся оставлять её одну. Здесь, в родовых владениях, безопасно. Им даже в голову не приходит, что опасность может прийти извне. Или проснуться внутри.

Элиана остаётся одна. В тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев. Она подносит кубок к губам. Зелье горькое, вяжущее. Она морщится, но выпивает до дна. Обряд предков завершён. Теперь можно идти.

Она ставит кубок на камень, отряхивает руки. И в этот момент слышит шорох. Не тот, что издают звери или ветер. Более чёткий. Металлический. Как если бы кто-то неосторожно задел ножнами о ветку.

— Кто здесь? — её голос звучит громче, чем хотелось бы. В нём пробивается молодёжная бравада, за которой прячется страх. Она не трусиха. Она Элиана Верна, будущая студентка Академии. Но лес внезапно кажется чужим, густым, полным теней.

Ответа нет. Только тишина, ставшая ещё глубже.

Она делает шаг из круга, направляясь к тропинке. И замирает. В десяти шагах от неё, между двумя древними соснами, стоит фигура. Высокая, закутанная в чёрный, безликий балахон с глубоким капюшоном. В руках у фигры — оружие. Длинное, с изогнутым, мерцающим тусклым светом лезвием на древке. Магическая коса.

Ужас, чистый и первобытный, обрушивается на неё. Она не кричит. Она не может. Воздух покидает лёгкие. Она видит, как фигура делает шаг вперёд. Медленный, неспешный. Как охотник, уверенный в добыче.

И тогда внутри неё что-то просыпается.

Не от зелья. Зелье было пустышкой, плацебо. Это что-то другое. Древнее. Спавшее веками в её крови, в её костях. Оно вскипает яростью и ужасом, отвечая на исходящую от незнакомца хищную, жаждущую пустоту. Оно рвётся наружу, и она чувствует, как по спине бегут мурашки, а в ушах встаёт звон тысячелетий.