Девятый Вагон

1

Час ночи. Тишина двора, затянутого бетонными клешнями девятиэтажек, лопнула, как перезрелая гниль, от хриплого вопля:

— Эй! Выключите эту чертову музыку!

Голос вылетел из окна девятого этажа, где в тусклом свете маячил иссохший силуэт — дед, стиснутый злобой, как молью.

— Не ори, старый, глотку сорвешь, — бросил Ярик, и динамики захлебнулись в новом всплеске басов. Казалось, сами стены вздрогнули.

— Ах вы, черти… Сейчас спущусь, покажу вам… — угрожал дед, но в голосе его, как в просроченном спирте, больше было холода, чем жара.

Вика — наша тихая, тонущая гавань — дрожащей рукой приглушила музыку. Даже с качелей, где я сидел, казалось, что тишина вновь просачивается сквозь трещины. Её пепельные кудри спадали на плечи, ямочки на щеках исчезли, как будто стерлись. В её светло-карих глазах пульсировала тоска — глубокая, как трещина в стекле. Она была как лесная нимфа, потерявшая свою рощу. Добрая душа, сломленная чем-то, о чём лучше не спрашивать.

Летняя ночь дышала липкой, тревожной негой. Небо, затянутое звездами, смотрело сверху, как пустые глаза мертвецов. Полная луна лила на двор бледный свет, вычерчивая тени, которые не двигались, даже когда ветер гнал пыль по асфальту. В домах горели лишь редкие окна — маяки в вязком, тягучем океане ночи. Одно из них принадлежало нашему упёртому деду. Его тень застыла у стекла — он прищурился, словно вглядывался не просто в нас, а сквозь нас.

Этажом ниже в окне курил мужчина. Его лицо было погребено в тени, но я чувствовал его взгляд, холодный и липкий, как присоска.

— О чём задумался? — прошептала Юля, прильнув ко мне. Её рыжие волосы дрожали от лёгкого ветерка — будто языки пламени, вырывающиеся из сквозняка. Я обнял её — осторожно, как держат что-то живое и хрупкое, что может исчезнуть, стоит лишь моргнуть. Обнимать Юлю было всё равно что пытаться поймать руками дым.

Мы медленно раскачивались на скрипящих качелях, а луна, как глаз сумасшедшего, наблюдала за нами сверху. Остальные сгрудились у песочницы: кто-то пил, кто-то танцевал, а кто-то просто смотрел в темноту, будто в ней можно было что-то увидеть.

— Смотри, — я кивнул на восьмой этаж, — мужик курит и следит за нами.

Юля подняла взгляд, затем посмотрела на меня. В свете луны её глаза были бездонны, а улыбка — слишком мягкой, чтобы быть настоящей.

— Надо чаще вот так сидеть… если ты будешь так улыбаться, — прошептал я.

Она толкнула меня плечом. Лёгкий жест, но в нём была какая-то неуверенность, будто её что-то останавливало. Я медленно потянулся к её губам — и, как это бывает в реальности, момент разрушился.

— Потом нацелуетесь, голубки, — донёсся голос Малого, звонкий, но с каким-то фальшивым весельем, как хохот в морге. Его белая футболка с глупым смайликом будто светилась сама по себе в этой тьме.

— Отвали, Серый, — бросил я, но он не отставал:

— Вадим, мы тут спорим… насчёт легенды о Девятом Вагоне. Может, подключишься? Разногласия возникли.

Малой — живчик, спортсмен, энерджайзер. Но даже его заводная энергия сейчас казалась чужой, как бы натянутой. Его глаза чуть блестели — то ли от пива, то ли от чего-то другого.

— Кто верит в эту чушь? — фыркнул я.

— Чушь, говоришь? — отозвался голос, чужой, но до боли знакомый. Голос из тени.

Саня выключил музыку. Тишина стала почти физической. Я встал с качелей, взял Юлю за руку. Что бы это ни было — лучше быть вместе. В темноте могли прятаться не только кошки.

Из густой тени вышел силуэт. Фигура — прямая, как жердь. Синие спортивные штаны, чёрные шлёпанцы, белая майка, насквозь пропитанная потом и одиночеством. От него несло перегаром, и чем-то ещё… будто сыростью давно закрытой двери.

— Дед, это ты? — радостно спросил Ярик, раскинув руки, но его улыбка быстро увяла.

— Думаете, это чушь? — проигнорировав Ярика, дед подошёл ближе. Его глаза поблёскивали, но не светились.

Сверчки стрекотали, будто что-то обсуждали. Юля крепче прижалась ко мне, Ярик скрестил руки, Малой замер на краю песочницы.

Дед обвёл нас взглядом, и в его зловещей ухмылке что-то дрогнуло, как занавес перед началом спектакля.

— Зря, — сказал он.