Дежавю

Глава 1 Рубежная

Автобус дернулся, и Элиас едва не выронил наушник. Это утро было до боли привычным, одним из тех, что сливались в бесконечную череду серых дней, пропитанных сыростью и усталостью. Старый автобус с его выцветшими сиденьями и запахом человеческих тел, скрипел на каждом повороте, как будто жаловался на свою долгую службу. Дворники лениво размазывали капли по стеклу, своим монотонным звуком сливаясь с глухим гулом двигателя. Дождь барабанил по запотевшим окнам, оставляя мутные полосы на стекле, через которые едва проглядывали бетонные коробки города. Улицы за окном были такими же унылыми как мысли Элиаса. Мокрые они блестели под тусклым светом фонарей, которые к этому времени еще не погасли. Прохожие, прячущиеся под зонтиками или капюшонами спешили по тротуарам, мелькая темными силуэтами. Высокие здания, словно желая спрятаться от дождя все ближе жались друг к другу. Где-то вдали мигала неоновая вывеска забегаловки. Ее красный свет то вспыхивал, то угасал, напоминая Элиасу о чем-то неуловимом, но тревожном. Он отвернулся от окна, сжав ремень рюкзака на коленях. В рюкзаке: учебники по анатомии, тетради с конспектами, мечты, которые он обещал воплотить, чтобы сдержать данное когда-то слово. Но каждый день, каждая поездка в этом автобусе словно тормозили его, загоняя все глубже в вязкую рутину, где время тянется от одной остановки к другой.

Элиас был студентом медицинского университета уже второй год, но даже лекции по нейрофизиологии и часы в анатомическом театре не могли заглушить пустоту, поселившуюся в нем после того дня. Он выбрал медицину не из страсти, а из долга перед ней, перед Витой, чей голосок до сих пор звучал в его голове, называя его “доктором Элиасом”. Но университ с его холодными коридорами и запахом антисептика стал еще одним напоминанием о том, как далеко он от того, кем хотел стать. Его жизнь сузилась до маршрута: съемная квартирка на окраине, автобус, учебный корпус, библиотека, и снова автобус. Друзей почти не осталось. Он сам отгородился от них, не желая объяснять, почему его взгляд всегда направлен куда-то в даль, в пустоту.

Элиас поправил наушник, утопая в звуках старого трека из детства, мелодии, которая как ржавый ключ отпирала дверь к воспоминаниям, которые он бы предпочел запереть навсегда. Почему именно эта мелодия всплыла в плейлисте, он не знал. Но в голове с хрустом открылась старая память, слишком свежая, чтобы поблекнуть. Как-то он уже сидел также - глядя в окно, на мелькающие силуэты улиц. В наушниках играла эта мелодия, рядом его сестренка копалась в своей детской сумочке. Она что-то эмоционально рассказывала родителям, сидящим на передних сидениях. Ее голос звонкий и полный жизни пробивался даже сквозь музыку. Элиас закрыл глаза, пытаясь отогнать образы, но они всплывали сами собой. Ему нравилось наблюдать за ней, такой крошечной, жизнерадостной, всеми любимой кучерявой малышкой. Родители назвали ее Вита - как сама жизнь. Она и была ею в каком-то смысле. Она наполняла его существование смыслом, а ее маленькие пальчики обнимающие его каждый вечер, когда он возвращался с подготовительных занятий, согревали его. Она очень переживала, что ее старший братик уедет и редко будет играть с ней. Казалось, им двоим не хватило бы времени всего мира, чтобы насытиться обществом друг друга. Так близки они были - он, Элиас, и его семилетняя сестра. Но по воле судьбы им было отведено всего несколько коротких лет. Говорят, имя - определяет будущее человека. Так Вита погибла, а Элиас разучился жить.

Он провел рукой по лицу, словно стирая воспоминания и сильнее сжал рюкзак. Нельзя сдаваться. Он обещал. Вита бы не позволила ему утонуть в этой серости. Она стояла бы перед ним уперев руки в бока с растрепанными локонами и строгим взглядом, требуя :”Доктор Элиас, а кто спасет мир?”

Она никогда не отличалась опрятностью. Он улыбнулся, вспомнив ее суровое выражение и непроходящие ссадины на коленях.

- Это боевые раны! - гордо заявляла она после очередной прогулки по парку за их домом. Вита был его источником света, а он ее тенью, всегда готовый защищать, лечить ее “боевые раны”. Но он не сумел защитить ее тогда. И эта мысль, как ржавый гвоздь вонзалась в его сознание, не давая покоя.

Два года прошло, но авария тенью продолжала жить в нем. Он раз за разом мысленно возвращался в тот день, прокручивая все снова и снова, словно мог найти ответ и переписать прошлое. Красная вспышка, пульсирующая, словно живая. Элиас прищурился, пытаясь разглядеть что это. Свет был слишком странным, почти осязаемым, будто смотрел на него, требуя внимания. А затем из ниоткуда появился грузовик. Его массивный силуэт, покрытый пылью вылетел со встречной полосы, словно кто-то дернул его за невидимые нити. Элиас помнил, как закричал, как рука инстинктивно потянулась к Вите, как ремень безопасности вдавил его в сиденье. Скрежет металла, звон стекла, крик матери - все смешалось в один бесконечный миг. Он видел, как грузовик врезался в их машину, как закружился мир. Потом наступила тишина. Вита, его маленькая сестра, лежала неподвижно, ее кудряшки прилипли к лицу, а сумочка валялась где-то на полу, покрытая осколками. Элиас пытался дотянуться до нее, но руки не слушались, а кровь заливала глаза. “Вита!”- кричал он, но голос терялся в звенящей пустоте.

В какой момент это случилось? Почему водитель того грузовика съехал со своей полосы? Он не был пьян и никак не сумел объяснить произошедшее следователям. “Все случилось само собой. Я просто повернул руль. Не знаю почему.” , - так он объяснялся на суде. Он сидел прямо, уставившись куда-то вдаль затуманенным пустым взглядом марионетки, чьи нити оборвали. Тридцать лет за рулем, ни одной аварии и вдруг - это. “Я просто …сделал это. Как будто все было решено за меня”. Что-то во всем этом было неправильно. Элиас сотни раз прокручивал тот день, искал зацепки. Он вспоминал, как пытался вытащить Виту, ее еще теплое неподвижное тело, как отец кричал на обочине, а мать рыдала, закрыв лицо руками. Он искал смысл, но находил лишь вопросы. Почему водитель, которого все знали, как надежного, вдруг съехал с полосы? И почему перед аварией возникло то странное красное свечение, о котором он не вспоминал до сегодняшнего дня? Тогда он моргнул, и свет исчез, оставив лишь смутное чувство тревоги. Словно кто-то стер его, замазал, как пятно на картине. Может, это был шок: крики, звон стекла, кровь- все это затмило странный свет. Или его разум, отчаянно цепляющийся за вину, спрятал эту деталь, чтобы защитить его от чего-то большего, чего он не мог понять. Что-то, он был уверен, было не так с тем днем, с той аварией.