Дхарма

ГЛАВА 1 / Терпение.

Почему все снова так вышло? Она смотрела ненавистного мальчишку сквозь влажные волнистые пряди, ниспадающие на лицо. Молоко медленно стекало по волосам, застывая белыми каплями на каштановых кудрях, рвано сползая по завиткам, от тряски мелко подрагивающих плеч. Мокрое пятно расползлось по белой блузке, сверху был темный жилет школьной формы, он уберег девушку от большего позора. Виновник стоял прямо, расправив плечи и надменно смотрел на ссутулившуюся одноклассницу, что осела на пол и хватала ртом воздух, словно рыба на суше.

— Вы оба, прекратите немедленно! — от этих слов столпившиеся в столовой зеваки расступились, робко отводя взгляды и пропуская вперед тучную фигуру завуча. Алисе эта женщина всегда напоминала акулу. Огромную, жирную акулу, от одного появления которой весь школьный риф замирает и бросается в укрытия. Мокрая, она вздрогнула от визгливого голоса и едва заметно обернулась. Волосы неприятно липли к лицу, а несколько струек белой жидкости соскользнули со лба, оставляя мокрые дорожки на щеках.

Ярость клокотала в груди. Прекратить? Прекратить что? Прекратить быть униженной, прекратить жадно хватать воздух, пытаясь прийти в себя, прекратить желать провалиться сквозь землю? Прекратить злиться на него?

— Приношу свои извинения, Татьяна Викторовна, но вы, верно, нас не так поняли, — с мягкой учтивостью произнес мучитель, указывая на сидящую на полу Алису. Он сделал шаг к ней, протягивая руку в благородном жесте.

— Мы лишь столкнулись подносами с Васильевой, боюсь, это моя вина, я не удержал свой.

Алиса закусила губу, чтобы не высказать все, что она об этом думает, и неуверенно приняла предложенную руку. Он поднял ее рывком, без лишних церемоний, и устоять на ногах стоило немалых усилий.

— Васильева, когда от тебя уже не будет проблем? — мертвые акульи глаза выражали презрение, придирчиво осматривая испорченную форму.

— Я же сказал, Татьяна Викторовна, это моя вина. Я резко обернулся и напугал Алису, а заодно не удержал поднос, — бледные, ледяные пальцы стиснули руку девушки, приказывая ей прикусить язык. Она упрямо смотрела в его невозмутимое лицо. В ее влажных карих глазах бушевали злость и обида, а зеленые глаза напротив не выражали ровным счетом ничего, словно он рассказывал самый скучный параграф про митоз луковых клеток, а не плел очередную ложь.

— Она не поверит, — одними губами прошептала брюнетка, пытаясь высвободить свою руку.

Принимая игру, он улыбнулся и перевел взгляд на педагога. И словно по щелчку, в его взгляде блеснуло беспокойство и раскаяние.

— Думаю, мне стоило бы проводить девушку в медпункт и общежитие, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Все же это моя вина, и…

— Конечно-конечно, Мишенька. Васильева, смени форму и сдай эту в прачечную. Если еще хоть один комплект окажется не подлежащим восстановлению, я больше не выдам тебе сменный. Спасибо тебе большое, Мишенька, что вызвался сопроводить даму. Возможно, научишь ее основам интеллигентности, — интересно, каким по счету в этих основах шел пункт «красить губы настолько вычурно-красной помадой, чтобы снегири смущенно отворачивали свои грудки ?

"Мишенька" учтиво перехватил Алису под руку, прижимая ее к себе предплечьем, словно уже не боялся измараться в молоке. Двое покинули столовую, оставив свидетелей перешептываться. Васильевой не было до них дела. Никто из них не скажет правду, даже между собой. Никто не заступится. В народе приживется Мишина версия, и даже те, кто все видел, столько раз перескажут именно ее, что и сами в нее поверят.

Михаил Ковалёв.

Её личное проклятие. Третья кальпа. Второе пришествие.Сколько Алиса себя помнила —Миша её ненавидел.

Её ненавидел Мишенька в песочнице, ненавидел Мишка на секции кендо, ненавидел Миша на уроках в школе-пансионе, ненавидел Михаил, стискивая её руку, почти волоча по внутреннему дворику в сторону общаги, испоганив очередной комплект формы. Девушка была даже готова поверить, что помнит полный ненависти взгляд из соседней люльки в третьем родильном отделении и принадлежал он именно мальчику с бирочкой "Михаил К. 3,400".

Дернул, брезгливо отталкивая от себя, как только листва аллеи, через которую пролегал путь в общежитие, скрыла их от чужих глаз. Наклонился к уху и насмешливо прошептал:

— Если я однажды расскажу ей историю о том что ты сама дважды с разбега напоролась на мое колено переносицей она поверит. Она хочет в это верить. — Алиса же верить не хотела. Её покорность — личный выбор. Осознание пришло: в тени его лжи меркнет и её унижение, словно она добровольно приняла правила игры. Может, Акула Викторовна и не была так уж неправа, требуя прекратить этот фарс. В тот миг, когда ложь слетела с языка этого элегантного подхалима, она перестала быть жертвой, сбросила оковы унижения. Никто не запомнит её стыда, никто больше не вспомнит, повторяя «официальную версию».

— Почему ты меня так ненавидишь? — она замерла, пряча за ухо влажные, слипшиеся пряди. Пытливый взгляд впился в ответный, в котором тоже промелькнуло любопытство.

— Почему ты решила, что я тебя ненавижу? — ухмылка змеей скользнула по его тонким, потрескавшимся губам, и он по-птичьи склонил голову набок.

— Можешь врать им всем, можешь десятилетиями притворяться, будто тебе не доставляет удовольствия измываться надо мной, Ковалёв, но мне-то зачем лгать? Ты не великий факир, превращающий ложь в истину. Ты — мерзкий чирей на моей заднице, и я жду, не дождусь, когда тебя разорвет от собственной гнили, и ты исчезнешь. А пока я потерплю это неудобство и позволю тебе гнить. — Она толкнула юношу плечом, нарочно припечатав мокрые волосы к рукаву его накрахмаленной рубашки. И поспешила скрыться в дверях женского корпуса — оплота безопасности.

Как бы много ни прощало руководство школы Ковалёву — медалисту, отличнику, олимпиаднику и сыну главного спонсора пансиона — путь в женское общежитие был закрыт для всех, кто не был женщиной.