Диагноз: Апокалипсис

Глава 4. Точка Т

Хаус вошел в диагностический кабинет, когда Форман заканчивал свой доклад. На главном экране висели две карты, наложенные друг на друга: маршрут Эдди Руссо и очаги эпидемии. Они совпадали с точностью астрологического прогноза, предсказавшего конец света. Тауб и Катнер молчали. Их сложная, красивая теория заговора рассыпалась в прах перед лицом этой уродливой, банальной правды.

Хаус слушал, его лицо было непроницаемым. Когда Форман закончил, он кивнул.

— Где он? — спросил Хаус. Голос был ровным, безэмоциональным.

Форман колебался. Он открыл больничную базу данных.

— Он вернулся, — тихо сказал он. — На следующий день после того, как мы его выписали. Его привезла «Скорая» с острой дыхательной недостаточностью. Он попал в общую волну, в этот хаос… Его определили как «атипичная пневмония». Он умер через шесть часов в коридоре третьего этажа, так и не дождавшись места в реанимации.

Тишина.

Эдди Руссо умер здесь. В их больнице. В паре сотен метров от кабинета, где они пытались решить загадку «Архитектора». Он умер, пока они искали сложных, экзотических убийц, не замечая самого главного.

— Его тело… — продолжил Форман, — …в больничном морге. В столовой, точнее. Вместе с остальными.

Хаус взял свою трость. Он не сказал ни слова. Он просто развернулся и пошел к двери. Никто не посмел его остановить.

Он не поехал на лифте. Он спускался по гулкой, пустой служебной лестнице. Шаг. Удар трости. Шаг. Удар трости. Ритм покаяния.

Столовая встретила его холодом и тишиной. Запах антисептика не мог перебить сладковатый, приторный запах смерти. Ряды столов, накрытых белыми простынями, уходили в полумрак. Хаус прошел мимо них. Он знал, кого ищет. На каждой простыне была бирка.

Он нашел его в дальнем углу. «Эдвард Руссо. 28 лет».

Он стоял над ним долго. Он не поднимал простыню. Он просто смотрел на безликую, укрытую тканью фигуру.

— Ты знаешь, — сказал он в тишину, и его голос был глухим, лишенным всяких эмоций, — я всю жизнь ищу сложные загадки. Редкие болезни. Невероятные случаи. Я презираю простоту. Банальность. — Он сделал паузу. — Ты был самым банальным случаем из всех. Простой грипп у простого парня. Настолько банальным, что я даже не стал на тебя смотреть.

Он протянул руку и коснулся простыни в том месте, где должно было быть лицо Эдди.

— Оказалось, что в твоей банальности была вся правда. А в моей сложности — вся ложь. Ты принес нам ответ, а я выгнал тебя умирать в коридор, потому что ты был недостаточно интересен. Моя ошибка.

Он убрал руку.

— Я поставлю тебе диагноз. Сейчас. Посмертно. Диагноз: я был идиотом.

Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его тень скользила по белым саванам, покрывавшим десятки таких же, как Эдди.

Он вышел из столовой и остался стоять в тускло освещенном коридоре, опираясь на свою трость. Он смотрел на свои руки. Руки, которые могли спасти. Руки, которые в этот раз лишь подписали приговор.

Его вина больше не была абстрактной теорией. Она лежала внизу, в холодном зале, накрытая белой простыней.

И теперь ему предстояло не просто спасти мир.

Ему предстояло доказать самому себе, что он еще достоин носить имя врача.

***

Хаус вернулся в диагностический кабинет другим человеком. Опустошенность в его глазах сменилась чем-то иным. Спокойной, холодной, как сталь, решимостью. Он больше не играл в игру. Он пришел вершить суд. Над вирусом. И над самим собой.

Он молча прошел мимо своей команды, которая ждала его, боясь дышать. Он подошел к доске. Он стер все. Десятки теорий, карты, имена. Он оставил лишь две надписи, соединив их прямой, безжалостной линией.

ЭДДИ РУССО <—> АРХИТЕКТОР

— Форман, — сказал он, не оборачиваясь. — Двенадцать часов истекли.

Форман кивнул. Он все понял. Споров больше не будет.

Они вошли в процедурную рядом с боксом «Архитектора». Арсенал инквизитора лежал на металлическом столике, холодно поблескивая. Шприцы. Ампулы. Электроды.

— Дозировка? — спросил Форман. Его голос был голосом автомата. Он отключил в себе врача. Остался только исполнитель.

— Максимальная, — ответил Хаус. — Мы не пытаемся его разбудить. Мы пытаемся поджечь дом, чтобы увидеть призрака в окне.

Они работали в полной, напряженной тишине. Хаус готовил коктейль из стимуляторов — адреналин, дофамин, атропин — смесь, способную запустить даже мертвое сердце. Форман крепил электроды транскраниального стимулятора к голове пациента через стекло бокса. Каждое их движение было выверенным, точным, лишенным всяких эмоций.

Тауб и Катнер стояли снаружи, наблюдая через стекло. Они были свидетелями.

— Это неправильно, — прошептал Катнер.

— Закрой глаза, если не можешь смотреть, — отрезал Тауб, но сам не отводил взгляда.

Хаус взял шприц. Он вошел в бокс. Он подошел к «Архитектору». Он посмотрел на его безмятежное, одутловатое лицо.

— Я дал тебе имя, — тихо сказал он. — Я назвал тебя загадкой, шедевром, богом. Я ошибся. Ты просто еще один пациент. Самый важный в моей жизни. И я не дам тебе умереть, пока ты не отдашь мне то, что должен.

Он ввел стимулятор.

И мир взорвался.

Мониторы взвыли. Линии, до этого показывавшие вялую активность, превратились в безумный, хаотичный танец пиков и провалов. Тело «Архитектора» выгнулось на кровати, его мышцы сокращались в немой, предсмертной агонии.

— Включай! — крикнул Хаус Форману.

Форман нажал кнопку. Электроды на голове пациента вспыхнули слабым голубым светом. Они посылали направленные импульсы прямо в речевой центр Брока.

Они не просто стимулировали мозг. Они пытали его, заставляя говорить.

И он заговорил.

Из динамика, подключенного к микрофону у его рта, полился поток… звуков. Не слов. Обрывки, хрипы, стоны. Белый шум умирающего сознания.

— Это бесполезно, — сказал Форман, глядя на хаос на мониторах. — Это просто агония.