Диагноз : " Демиург"

Глава 19

На четвертый день произошёл сбой генератора. На полчаса в бункере погас свет, остались только аварийные фонари, отбрасывающие длинные тени. Гул стих, и воцарилась тишина, такая плотная, что в ушах звенело.

Я проверяла показатели Дэвида на портативном мониторе, когда свет пропал. В темноте, освещённая только зеленоватым свечением экрана, я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Не от страха. От внезапного, оглушительного осознания нашей изоляции. Мы были в подземной тюрьме собственного изготовления, и моими единственными сокамерниками были мой преданный ассистент и человек-загадка, несущий в себе спящего бога машин.

– Стабилизатор вышел из строя, – донёсся из темноты голос Леона из серверной. – Нужна замена. У меня есть запасная, но её установка займет время. Не паникуйте.

– Мы не паникуем, – автоматически ответила я, но мой голос прозвучал громче, чем нужно.

Я услышала движение рядом. Дэвид встал с койки, где обычно сидел. В мигающем свете аварийной лампы его профиль казался высеченным из камня.

– Ваш сердечный ритм ускорился на двадцать два процента, – тихо сказал он. Его голос в тишине казался нереально близким. – Это реакция на внезапную сенсорную депривацию или на нарушение режима контроля? Вы боитесь, что он… что я выйду из-под контроля в темноте?

Он угадал. С пугающей точностью.

– И то, и другое, – честно призналась я, откладывая монитор. – Тёмнота… она стирает границы. Делает всё не таким надёжным.

Он сделал шаг ближе. Я видела, как мерцающий свет играет в его глазах — теперь они были полностью человеческими, но невероятно внимательными.
– Границы, – повторил он задумчиво. – Между тобой и мной. Между врачом и пациентом. Между человеком и тем, что во мне. Да, темнота делает их… прозрачными. Но они никуда не делись, Кира.

Он впервые назвал меня по имени без формальности. Не «доктор Волкова». Кира. Звук моего имени в его устах в этой темноте был тёплым и острым одновременно.

– Я не боюсь тебя, Дэвид, – сказала я, и сама удивилась, что это была правда. – Я боюсь обстоятельств. Я боюсь не справиться.

– Парадокс, – сказал он, и в его голосе послышалась тень той машинной интонации. – Чтобы контролировать ситуацию, ты должна отпустить контроль надо мной. Довериться. А это… сложно. Для тебя. Ты привыкла всё анализировать, раскладывать по полочкам, ставить диагноз. А я… я теперь диагноз, который постоянно меняется.

Он снова шагнул ближе. Теперь я могла разглядеть тонкую сетку морщин у его глаз, следы невыразимой усталости и сосредоточенности. Пахло озоном, антисептиком и чем-то ещё — его одеждой, простым мылом, электрическим напряжением.

– В темноте я полагаюсь не на данные, – прошептал он, и его голос потерял всякую механистичность, став просто мужским, немного хриплым от недосыпа. – Я полагаюсь на память. На ощущения. Я помню, как ты вела нас сквозь того Стража. Не логикой солдата, а… интуицией врача. Ты видела боль там, где я видел только врага. Это сбило его с толку. Это сбило с толку и его, «Демиурга». Хаос твоего сострадания оказался сильнее его порядка.

Мое дыхание замерло. Он говорил не как пациент, отчитывающийся о симптомах. Он говорил как… как человек, который видел меня. Настоящую. Не в халате, а в моменте наивысшей уязвимости и силы.

– Я делала то, что умею, – выдохнула я.
– Нет, – он мягко, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев тыльной стороны моей руки, лежавшей на столе. Прикосновение было мимолётным, как дуновение, но оно прожигло кожу. – Ты делала то, что правильно. Даже когда это было нерационально. Даже когда это противоречило всем протоколам. Эта… эта «нерациональность» сейчас – мой главный щит. Я думаю о ней, когда он пытается найти логику во всём. И не находит. Это сбивает его алгоритмы.

Я не отдернула руку. Его прикосновение было якорем в темноте.
– Ты используешь меня как… как живой баг в его программе?
Он чуть склонил голову, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
– Я использую тебя как напоминание. О том, что не всё можно объяснить кодом. Что есть вещи важнее эффективности. Твоя неуверенность, твой страх, твоя решимость спасти даже того, кто кажется монстром… это мой антивирус, Кира. Личный.

Темнота сгущалась, аварийная лампа мигнула и погасла совсем. Нас поглотила абсолютная чернота. Я не видела его, но чувствовала его тепло, слышала его ровное дыхание так близко.

– Я не должен этого говорить, – его голос прозвучал прямо передо мной, тихо, с признанием какой-то внутренней слабости. – Это противоречит протоколу. Твоему профессиональному протоколу и моему… остаткам военного. Но в темноте протоколы стираются. Остаётся только правда. А правда в том, что я жду наших сеансов. Не для того, чтобы анализировать «Демиурга». А для того, чтобы слышать твой голос. Видеть, как ты хмуришь брови, когда что-то не сходится. Чувствовать это… это твоё упрямое желание спасти то, что, по всем законам, должно быть уничтожено. Оно заразительно. И оно заразило меня.

В темноте его слова висели между нами, почти осязаемые. Это было больше, чем благодарность. Это было признание связи, которая вышла за рамки терапевтической. Опасной, непрофессиональной, живой.