Диагноз: (не) любовь

5

Дни тянутся медленно и монотонно. Время здесь будто потеряло свои привычные свойства. часы тянулись бесконечно, а дни пролетали, не оставляя в памяти ничего, кроме серой усталости. В Питере жизнь била ключом – вечеринки с подружками, подработки в клинике. Здесь же я стала частью этого медленного, монотонного пейзажа.

Но сегодня настал тот самый день. Сегодня я выходила на работу. Не на практику, не на подмену, а на настоящую работу. Медсестрой в детскую кардиологию. Это был не просто шаг – это был прыжок с парашютом в нормальную жизнь. Ту самую, которую у меня украли.

Сеансы с психотерапевтом, на которые мама водила меня как на допрос, начали давать первые результаты. Я уже могла одна дойти до магазина у дома. Всего сто метров туда и сто обратно. Рука всё время лезла в карман, нащупывая телефон, как талисман. Но я доходила. Сама. И по больничному городку я теперь не бежала, сломя голову, а шла. Пусть медленно, пусть постоянно озираясь, но шла. Прогулка с Никитой в тот раз не в счёт – тогда я была не одна, и страх отступил перед насущной задачей не заблудиться. Мы так и не поговорили. Не поговорили о том, что он видел тогда, в первый день, мою панику. Не поговорили о том, почему я иногда замираю посреди коридора, не в силах пошевелиться. Я не готова была раскрывать это. Не перед ним.

Зато с Любой и Катей всё сложилось как-то само собой, по-девичьи. Они не лезли с расспросами, а просто взяли за правило идти со мной до нужного корпуса – им было по пути на остановку. Их болтовня, простые житейские истории о детях, мужьях, сессиях, создавали вокруг меня защитный кокон нормальности.

Сегодня мы идём не спеша. Катя рассказывает, как её трёхлетняя дочь устроила истерику в саду из-за синей ложки. Я смеюсь вместе с ними, и этот смех даёт странное, непривычное ощущение в груди. Лёгкий. Искренний. Я почти не помню, когда смеялась в последний раз просто так, а не истерически, от нервного перенапряжения.

Именно в этот момент, когда я расслабляюсь и позволяю себе поверить, что всё налаживается, вижу его. Чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник, чужеродный и угрожающий, как космический корабль пришельцев, остановился у главных ворот. Из него выходят двое. Высокие. Крепкие, как борцы. Смуглые. Чёрные волосы, короткие стрижки. Один что-то говорит другому, и тот засмеялся, грубо, отрывисто. Мир переворачивается.

Воздух вырывается из лёгких одним резким, беззвучным выдохом. Солнце меркнет, звуки сливаются в оглушительный звон. Всё хорошее, всё тёплое, что только что наполняло меня, испаряется и оставляет после себя леденящую, абсолютную пустоту. Нет! Это даже не выкрик. Этот хриплый, животный звук вырывается из самого нутра. Мои ноги перестают слушаться, и я просто оседаю на снег, как подкошенная. Холод мгновенно проникает сквозь джинсы, но я его не чувствую.

«Нет! Нет! Я же уехала!» – мои пальцы впиваются в ледяную корку, пытаясь удержаться за реальность. «Что непонятного? Зачем ты меня нашёл? Зачем?» Голос срывается на визг. Слёзы текут по лицу, горячие и беспомощные. Это не истерика. Это крик загнанного зверя, увидевшего клетку, из которой только что выбрался.

Люба и Катя мечутся вокруг меня, их лица искажены шоком и страхом. Они пытаются поднять меня, что-то говорят. Но их голоса доносятся как из-под толстого слоя воды. Я вижу только их. Двух мужчин. Они уже идут в нашу сторону. Целенаправленно. Их лица мне незнакомы, но типаж – тот же самый. Та же уверенность, та же физическая мощь, тот же намёк на жестокость в уголках рта.

– Никита, иди сюда! Быстрей! – откуда-то издалека доносится резкий, командирский голос Кати.

– Ника, да что с тобой такое? – Люба трясёт меня за плечо, её пальцы дрожат.

Но мне всё равно. Всё кончено. Они нашли. И сейчас возьмут под руки и отведут к той чёрной машине. Девочки не смогут им помешать. Бежать? Куда? Мои ноги стали ватными, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт грудную клетку. Я смиряюсь. Просто закрываю глаза, ожидая, когда грубые руки схватят меня.

И тут в лицо ударяет ледяная, мокрая хлопьями пригоршня снега. Я ахаю и открываю глаза, задыхаясь от шока. Надо мной, перекрывая солнце, стоит Никита. Его лицо не удивлённое, а сосредоточенное, почти суровым. В его глазах ни насмешки, ни страха – только жёсткий, пронзительный взгляд. И кажется, он видит меня насквозь. Он не спрашивает, не утешает. Он просто протягивает руку. Твёрдую, с длинными хирургическими пальцами. На чистом инстинкте, я цепляюсь за неё. Его ладонь тёплая и невероятно сильная. Он тянет, и я подымаюсь, пошатываясь. Истеричный вопль застряёт в горле. Паника, бушевавшая секунду назад, уходит, оставляя после себя дрожь и пустоту.

Именно в этот момент мужчины подходят к нам. Один из них, потирает переносицу и вежливо спрашивает: «Молодые люди, простите, как к травматологии пройти? У товарища тут… неудачно упал». Мир снова переворачивается, на этот раз обратно. Глупость. Нелепость. Абсолютная, дурацкая, унизительная ошибка. «Дура! – шиплю я себе под нос, чувствуя, как жгучий стыд заливает щёки. – Какая же я конченная дура!» Пока Катя объясняет им дорогу, я стою, не в силах поднять взгляд. И чувствую на себе тяжёлый взгляд Никиты, отчего становится совсем паршиво.

– Ника, я тебя провожу, – говорит он.

Не предлагает. Констатирует. В его голосе нет места для возражений. Внутри всё сжимается в комок. Только не это. Не сейчас. Не после этого позора. Он начнёт спрашивать. А что я ему скажу? «Извини, меня когда-то похищал психопат, и теперь я путаю случайных прохожих с его громилами»? Спасибо, психотерапия. Блестящий результат. Готова к работе с детьми. Прям полностью готова.