Диана против всех

Глава 1 Эффект Люси

Говорят, на похоронах всегда идёт дождь. Это, наверное, чтобы небо тоже могло поплакать. Но сегодня солнце. Яркое и наглое. Оно бьёт в глаза, отражаясь от полированной крышки гроба, и заставляет щуриться. Я смотрю на этот блеск и думаю: как же это несправедливо. Слишком много света для такого дня.

Моя жизнь закончилась не сегодня. И даже не вчера, когда я нашла её в кровати — неподвижную, с заострившимся носом и синими губами. Нет. Она оборвалась в тот самый миг, когда я поняла, что она не дышит. Просто тишина. Глухая, ватная тишина, которая заполнила всю квартиру и вытеснила оттуда воздух.

А сейчас… Сейчас я ничего не чувствую. Совсем.

В груди — дыра. Не та дыра, которая болит или ноет. Она просто есть. Огромная, холодная пустота. В неё проваливаются звуки: причитания дальней родственницы; глухой стук земли о крышку; шёпот ветра в ветвях старых кладбищенских лип. Всё это пролетает мимо, не задевая меня.

Может, это из-за таблеток? Тётя Люся суетилась вокруг меня всю ночь. «Деточка, тебе нужно поспать», — шептала она, протягивая стакан с водой и чем-то белым, безвкусным. «Это просто травки и валерьянка, чтобы нервы успокоить». Я выпила. А потом ещё раз. И ещё.

Теперь мир кажется мне немного размытым по краям, как старая фотография. И люди вокруг — они как будто ненастоящие.

Вот дядя Валера. Стоит слева, большой, монументальный. На его лице — скорбь. Искренняя ли? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Мама всегда говорила: «Валера — он хоть и дальний родственник, но человек слова». Он помог нам тогда. Когда всё посыпалось.

Сначала дедушка. Инфаркт. Просто лёг и не проснулся. Потом папа — глупая авария на скользкой дороге. А потом бабушки… Одна за другой.

Мы с мамой остались вдвоём в огромной трёхкомнатной квартире, которая вдруг стала слишком большой и слишком дорогой для нас.

Мама держалась ради меня. Работала на двух работах, брала подработки на дом. Я видела, как она тает, как с каждым днём тени под её глазами становятся всё чернее. Но она молчала о главном.

А долги росли.

И тогда появился он — Валера. Троюродный дядька по линии деда, которого мы видели только на семейных праздниках. Он выплатил всё до копейки. Просто сказал маме: «Живите». И мы жили.

Теперь он здесь. Стоит рядом со мной у свежевырытой могилы. Его рука тяжело лежит на моём плече. Я чувствую её вес сквозь ткань пальто, но не чувствую тепла.

— Крепись, Диана, — его голос низкий, густой. Он вибрирует где-то в районе моей ключицы.

Я киваю. Автоматически. Как заводная кукла.

Рядом с ним — тётя Люся. В чёрном платке, который ей совершенно не идёт, и с глазами, полными фальшивых слёз. Она постоянно промокает их кружевным платочком и бросает на меня взгляды, полные притворного сочувствия.

«Чужие», — думаю я отстранённо.

Но в то же время… Они единственные, кто остался. Единственные «близкие», которые сейчас стоят здесь и кидают горсти земли на гроб моей матери.

Я смотрю на свои руки в чёрных перчатках. Пустые ладони. В них нет ничего: ни слёз, ни горя, ни даже злости на эту пустоту внутри.

Я поднимаю глаза и смотрю на дядю Валеру. На его скорбное лицо.

«Ты ведь знал? — мысль приходит откуда-то извне, холодная и острая как льдинка в пустоте моей души. — Ты ведь знал про её болезнь? Про туберкулёз? Знал и молчал? Или… ты сам всё это устроил?»

Мысль вспыхивает и тут же гаснет, растворяясь в лекарственном тумане тёти Люси.

Я снова смотрю на могилу.

Моя жизнь закончилась здесь.

И я понятия не имею, что делать с этой пустотой дальше.