Диббук. Мертвая ведьма

Глава 15

Митька Агапов засыпал в своей постели, а проснулся вдали от дома, раздираемый болью, никогда прежде не испытуемой. Боль проникла в его клетки, сочилась из пор – он сам был болью и наполнял собою колеблющийся воздух. Он был везде – вверху и внизу, слева и справа, он охватывал и обволакивал, заполнял и лился через край, необъятный, как океан, разрушительный, как цунами.
Голова у него раскалывалась от роящихся мыслей и это было тем удивительней, ведь мысли, жужжащие ржавой бензопилой, принадлежали вовсе не Митьке. Кто-то чужой вторгся в его сознание, и перевернул все вверх дном...
кто-то глядел на него маленькими злобными глазками из всех уголков вселенной,и от наблюдателяисходил удушающий сладковатый запах разложившейся плоти.
Этот кто-то имел над Митькой власть, пока ещё не полную – но девяносто девять процентов власти.
Постепенно Митьке удалось одержать победу над болью, но это оказалось ещё ужаснее, ведь нет ничего страшнее, чем понимать, что происходящее с тобой не сон, а тело покрылось грубой древесной корой, и ноги вросли в сухую потрескавшуюся землю, и руки-ветви в мольбе тянутся в небо, шумят на ветру листьями.
Скоро. скоро. Скоро.
Не дождёшься!
Митьке хотелось кричать, но вместо крика раздался лишь жалобный скрип старого, изъеденного жуками, дерева.
Он не дерево. Он - человек. Дмитрий Агапов. И пока он будет помнить об этом, он будет жить. И его спасут, обязательно спасут.
Или не спасут никогда.
Тогда он навсегда Останется деревом по имени Митька Агапов, старым кленом, выросшим на границе.

***

Обрывки воспоминаний были почти такими же красочными, как летний погожий день . Красочные, не значит счастливые.

Он – человек, Дмитрий Агапов, и пока помнит об этом человеческое сердце не покроется древесной корой.

Декабрь. Папка приходит пьяный, спотыкается о стоящий в коридоре стул,

– Алка, черт бы тебя побрал! – Орет он.Матерится.

Митька вздыхает и накрывшись с головой одеялом, отворачивается к стене. Мамки дома нет – чтобы прокормить семью она работает в две смены . Утром разносит почту, прибегает домой, наспех метет пол облезлым веником, варит суп с толстыми шкварками.

В их семье два вида супа — пустой и с зажаркой; и последний Митька ненавидит. В нем плавают разварившиеся, набухшие как пиявки, макаронины и толстые куски старого сала. Вечером, расчесав гребнем редкие русые волосы, она сплетает их в тонкую косу, надевает видавшую виды дубленку и идет в магазин – магазином гордо именуется железный киоск на центральной улице, и зимой в нем холодно, как в проруби.

Папка не работает – его не берут, потому что «все они гребаные буржуи, которые человека за людей не считают», ( проще говоря, не терпят его пьяных прогулов).

Целыми днями он ошивается где-то с дружками, а вечером является на рогах и начинает воспитывать. Воспитывать папка любит – от его воспитания на ляжках появляются широкие красные полосы, ремень у папки добротный, кожаный, с тяжелой пряжкой.

– Митька! – Прерывает мысли хриплый окрик. – Куда она дела спички?

Митька молчит. Слышит, как папка роется в карманах, наконец полутьму комнаты освещает огонек керосиновой лампы. (Электричество давно отключили за неуплату).

Папка удаляется на кухню – за шторку, достает из шкафа бутыль с самогоном, гремит посудой.

Митька проваливается в сон. Просыпается посреди ночи, ( воет во дворе Кешка, протяжно и жалобно), и не сразу осознает, что происходит. Красные языки пламени лижут чешский сервант, полыхает шторка. Митька вскакивает, в горле першит от горького смердящего дыма, он пытается разбудить отца — тот бормочет ругательства, плямкает жирными губищами. Митька хватает его за ноги, кряхтит, тащит к выходу – эх, нелегкая это работа, в самом-то Митьке от силы килограмм двадцать пять наберется, а папка высокий, грузный…

Огонь охватывает потолок, буквально на глазах он из жар-птицы он превращается в прожорливого трехглавого дракона. Стиснув зубы, Митька делает еще один рывок. С потолка прямо на спину капает расплавленный пластик.

Уже на улице, после того, как растолкал отца, Митька первым делом отвязал Кешку и побежал за помощью к соседям, а те уж вызвали пожарных и позвонили Алле Агаповой.

Одно воспоминание сменилось другим.

Сколько бы времени ни прошло Митя всегда помнит её глаза. С морщинками-лучиками вокруг. Голубые, всегда ясные, всегда смеющиеся. Даже смерть не смогла отнять хитрого прищура раскосых лисьих глаз и она глядит на мир с фотографии гранитного памятника и улыбается, теперь ей нипочем невзгоды.

Мите было девять, когда мама ушла, но казалось, словно еще вчера он бросался к двери реанимации, в которой еще не остыло тело, а его удерживали двое — отец и лечащий врач, сообщивший печальную весть.

– Пустите! Пустите! – Кричал Митька и пинался, и царапался, пока не выбился из сил и не упал на холодный пол, плача, как кутенок.

Врач среагировал быстро, заломал мальчишку, скрутил, позвал медсестричку – последнее, что помнил Митька – пятикубовый шприц в ее толстых, как сардельки, пальцах.

Очнулся он, когда за окном больничной палаты сгустились сумерки. Отец сидел у кровати, гладил по голове. По измятой щеке скатилась скупая слеза. Впервые в жизни от него не несло перегаром и чесноком.

– Все будет хорошо, сынок... – Говорил он, разглядывая потрескавшиеся стены деревенской больницы. – Ты посиди здесь, я подышу пойду...Перекурить мне надо.

Больше он в жизни Митьки не появлялся.

Митька думал, что никогда не сможет смириться с утратой мамы. Он ошибался. Он принял ее, как принимают горькие пилюли – сперва с неохотой, а потом постепенно привыкая и даже не кривясь.