Дихотомия

1. ДУРАК

Бункер

— Ненавижу этот бункер, этот город и последний год моей жизни с того момента, как на улицах заорали сирены и телевизор словно сошел с ума!

— Но кто-то же нагрел на этом руки?

— Конечно! А я просто хочу сидеть сейчас в баре Гуанчжоу с друзьями, но теперь некоторых из них даже нет.

— Пока что, Чонг, придется посидеть здесь со мной.

Радж поставил кружку в раковину и хлопнул Чонга по плечу.

— А можно уже потише? Ночь же, — шикнула из своего закутка Стелла.

— Да какая разница, но — окей.

Ночами лампы дневного света гудели вместе с другой электроникой, которой напичкали пространство. Бункер не выглядел как в кино: на стуле висела забытая майка, в раковине остались две недомытые тарелки и три чашки, на столе лежали камешками крошки печенья, куст микрозелени на стеллаже доживал последние деньки, а на диване забыли «Безутешных» Исигуро на английском языке. Видимо, книгу забыла Вера, так как только для нее английский был родным.

Когда бункер исследовали, он оказался намного больше, чем при первом беглом осмотре. Внутри располагались отдельные помещения продуктовых, технических и прочих кладовых, небольшая спортивная комната, будка сисадмина, как прозвали ее обитатели, и хорошая, приятная гостиная с диваном, телевизором, искусственным камином и даже ковром на полу. Гостиная стала любимым местом, так как больше других напоминала уютный дом. Там собирались за просмотром фильмов и играми в шахматы, настолки и лото.

Тут же высокомерно на всех смотрели напольные часы почти до потока в дорогом деревянном корпусе. На нескольких стеллажах пестрела коллекция дисков с кино и музыкой. Вкус у Декстера был специфический: советское кино, мировая классика до 2000-х, классическая же музыка, но в том смысле, в котором классикой уже считаются и «Битлз». Гостиную портила только одна странная картина напротив дивана — Fool Кристофера Вула. Не то чтобы кто-то кроме Лили знал этого Кристофера до этого, но она всех просветила и насчет этого автора, и насчет современного искусства. Остальные считали, что картина портила комнату, но находясь в гостях, никто не решался картину снять, хотя и гостями себя не чувствовали, так как выйти добровольно никто не мог.

В момент, когда компания первый раз вошла в бункер и дверь прикрылась, сбоку из стены выкатилась массивная бункерная задвижка, а как только задвижка доехала до стены, справа на стене загорелся таймер, на котором мигал обратный отсчет тридцати дней. Уменьшить цифры не получилось, но никто этого не узнал, пока Стелла не сделала из тридцати дней тридцать пять. И на том спасибо, ведь Декстер советовал не выходить из бункера в течение года.

При изучении в бункере обнаружили еще две двери однотипного вида, тоже с таймерами в противоположной стороне. Декстер был педант, поэтому оставил десятки бумажных инструкций, из которых следовало, что выход станет доступен одновременно ко всем дверям, на случай если ближайшая пострадает. Перед выходом требовалось отправить дрона-разведчика. Дальняя дверь еще имела странное название — Тайная комната, но не было пояснений, в чем ее отличие от остальных.

В бункере трудилось много аналитических систем, которые постоянно мерили и анализировали показатели снаружи и внутри, в первую очередь оценивая воду и воздух. На складе нашлись обширные запасы воды в бутылках, но инструкции гласили, что если вода изо льда пригодна, то ее нужно использовать в первую очередь. Чонг сразу сумничал, что ледниковая вода содержит древнейшие бактерии, а потому опасна. Так эту «наружную» воду использовали только в технических целях. Странно, что Декстер не подумал о бактериях при его знаниях и скрупулезности.

Многое внутри бункера функционировало с прицелом на возможный отказ электроники. Полы приходилось мыть привычной шваброй, например. Специфичное чувство юмора Декстера проявилось и в бункерной униформе: серебристых комбинезонах, неоновых футболках и кроссовках со светящимися подошвами.

Еще хитрый старик наделил родственниц привилегиями — только Лиля и Даша имели доступ к дополнительному складу с продовольствием и амуницией. Многофакторная система подразумевала, что нужна специальная ДНК и много других условий, что делало невозможным получить доступ без согласия держателей привилегий.

Главное неприятное было даже не жить в замкнутом пространстве, а оставаться в полной неизвестности. Молчали интернет, радио, компьютеры. Телевизор работал как монитор, без вещания. В первые часы внутри бункера ощущалась вибрация, по которой предположили, что снаружи что-то происходит. Но что? Судя по датчикам с поверхности, получалось так, что ничего нового глобального не случилось — радиация и загрязнение воздуха остались в норме, температура только стала гораздо ниже, но еще в пределах нормы для человека, а учитывая то, что бункер располагался в Антарктиде, температура оставалась гуманной.

Компания помнила кипящие лавы, трещины в поверхности и ракеты, которые летели наперекрест, но наружные камеры теперь показывали только льды и мусор. Та камера, которая висела со стороны здания, вышла из строя сразу, в нее ничего не было видно, поэтому о разрушениях в городе никаких данных ждать не приходилось. Те камеры, которые висели с другой стороны, показывали те же снега и льды — и то на недалекое расстояние. Через день или два со стороны здания послышался шум: стучало, лязгало и скреблось, бункерцы предположили, что снаружи пытаются вскрыть дальнюю дверь. Все встревожились сначала, но потом подумали, что это не худший знак, ведь так получалось, что снаружи жизнь. Другой вопрос — какая.

Связь пропала и в привычном смысле, и у Веры пропала связь с другим миром. Каждое утро Вера начинала со слов: «Нет, опять ничего». Из привилегированного посла она неожиданно стала обычным человеком, но тяготило ее не осознание внезапной обыкновенности, а недоступность информации. После первой открытой схватки со злом, приблизившись к разгадке массового вымирания человечества, компания вдруг оказалась в полном неведении о нынешнем устройстве мира. Что там сегодня снаружи?