Дикая магия и сердце дракона

Глава 45

Мир перестал быть осязаемым. Он превратился в вязкую, горячую смолу, которая заливала горло и лишала зрения. Я не чувствовал земли под ногами, только бесконечное падение в яму, наполненную шепотом и гарью.

«Ты снова опоздал, Арден…» — голос, до боли знакомый, сухой и ломкий, разрезал темноту.

Перед глазами вспыхнула картинка, такая яркая, что я зажмурился от фантомной боли. Небесная Обитель. Гнездо, скрытое среди облаков и вечных льдов. Я видел себя — молодого, ослепленного собственной скоростью и мощью. Я отлучился всего на день, опьяненный весенним ветром, не заметив, как за моей спиной в облаках тянется тонкий магический след — нить, которую я сам привел к нашему порогу.

Я вернулся, и не увидел того, к чему привык.

Картинка в бреду искажалась: небо над Обителью стало не голубым, а ядовито-синим, как магия Конклава. Я видел, как рушатся белые скалы, как старейшин — тех, кто хранил мудрость тысячелетий — прибивают к скалам каскадами магических копий. Я слышал плач молодых драконов, чьи крылья связывали цепями из холодного железа еще до того, как они успевали сделать первый вдох свободы.

Я бросился в бой, я рвал плоть и металл, но я был один. Один против легиона, который я сам привел за собой. Моя ярость не спасла их. Мое пламя лишь осветило их гибель.

— Нет… — я попытался закричать, но вместо голоса из груди вырвался хриплый рокот, полный пепла.

«Ты — последний, Арден. Последний свидетель нашего позора», — тени погибших братьев кружили вокруг меня в этом лихорадочном мареве.

Внезапно видение изменилось. Вместо белых скал Гнезда под моими руками оказалась мягкая, теплая плоть. Я видел Рин, которая не смогла выбраться живой из зеркала. Потому что я не успел. Снова. Она была бледной, её лицо испачкано сажей, а в глазах застыл тот же ужас, что я видел у молодых драконов в день падения Обители.

Но теперь всё было иначе. Черный яд Кайроса внутри меня пульсировал в такт моему сердцу. Я чувствовал, как эта мерзость шепчет мне:

«Убей. Разрушь. Стань тем, кем люди считают драконов. Стань чудовищем».

Я больше всего на свете ненавидел жестокость. Я ненавидел чародеев за их холодные глаза и то, как они превращали жизнь в ресурс. И теперь я чувствовал, как сам становлюсь таким же. Мои когти, которые должны были защищать её, непроизвольно выпускались, царапая её кожу. Мое дыхание, которое должно было согревать, обжигало её лихорадочным жаром.

Я боялся не смерти. Я боялся, что в этом бреду я потеряю ту тонкую грань, что отделяет меня от тех, кого я так ненавидел. Что, пытаясь защитить этого хрупкого человека, я сам стану тем жестоким монстром, который поглотит её свет.

— Уходи… — попытался прохрипеть я, отталкивая её, но мои руки не слушались. — Рин… не смотри на меня…

Мир превратился в разбитый калейдоскоп, где каждый осколок резал до глубины души.

Я видел огонь. Не тот очищающий пламень драконьего дыхания, а жадное, ядовито-синее пламя Конклава, пожирающее Небесную Обитель. Крик детей стоял в ушах, смешиваясь со скрежетом цепей. Я рвался к ним, мои крылья распахивались, задевая облака, но вместо разреженного горного воздуха я вдруг почувствовал резкий, ледяной укол.

Прохлада.

Мир мазнул по лицу мокрым прикосновением. Я лежал, уткнувшись щекой в мшистый берег, и лесной ручей лизал мои губы, пытаясь смыть вкус пепла. Это была милосердная тишина, нарушаемая лишь журчанием воды... но стоило мне закрыть глаза, как мир снова взорвался и изменился.

Теперь это была Звездная Колыбель. Я видел чародеев — их белые мантии казались саванами. Они шли строем, методично воздевая жезлы, и я видел, как мои удары проходят сквозь них, не причиняя вреда. Я был бессилен. Я был тенью, запертой в собственном теле. Один из них обернулся, его лицо под капюшоном было лицом Кайроса, и он занес руку для финального удара...

Тьма отступила, разорванная мягким прикосновением, и дрожащим шепотом. Это было что то нежное, утешающее, но я не мог разобрать слов. Боль в обожженной груди утихла, когда я почувствовал на своей щеке ладонь. Она была маленькой, хрупкой и удивительно теплой. Рин.

Она склонилась над моими глазами, и её лицо, освещенное лишь слабыми бликами воды, было самым прекрасным и самым печальным, что я когда-либо видел. Её пальцы нежно огладили мою чешую, которая в её присутствии переставала зудеть и плавиться. Она что-то шептала — слова были неразборчивы, но их ритм баюкал разбушевавшегося зверя внутри меня. Это была колыбельная для умирающего бога.

Я хотел потянуться к ней, прикрыть её крылом, спрятать от всего этого ужаса, который мне являлся ранее. Но картинка снова поплыла. Ласковое прикосновение её руки внезапно превратилось в грубую хватку железных оков. Лицо Рин исказилось, почернело, становясь лицом одного из тех молодых драконов, которых уводили в рабство из-за моей ошибки.

— Помоги мне! — кричало видение, и я снова проваливался в раскаленный ад, где горели леса и падали небеса.

И снова — рывок назад. Дуновение ветра, лис упавший на щеку. Нежный шепот, пробивающийся сквозь грохот рушащихся гор. Я метался между этими мирами, между бесконечной жестокостью одного мира и этой невыносимой, хрупкой нежностью другого. Я боялся закрыть глаза, чтобы не видеть огонь, и боялся открыть их, чтобы не увидеть, как Рин плачет из-за того, во что я превращаюсь. А больше всего нагнетало то, что я не мог разобрать, где настоящее, а где лишь страшный бред.

Реальность мешалась с кошмаром. Мне казалось, что я всё еще стою на руинах Обители, а Рин — это последний выживший дракон, которого я обязан спасти. Но вместо спасения я давал ей только боль. Я чувствовал запах её страха, её вины, и это ранило сильнее, чем яд в моих венах.

Я не хотел быть жестоким. Я не хотел быть последним. Но темнота Конклава внутри меня смеялась, напоминая, что каждый раз, когда я пытаюсь любить, я приношу лишь пепел.