Дикая магия и сердце дракона

Глава 47

Последняя капля яда, которую я вытянула из него, была самой горькой. Она вошла в мою грудь, как ледяная игла, и мое сердце, не выдержав нагрузки, пропустило удар. Магический контур, который я так бережно выстраивала из собственной крови, рассыпался серым пеплом. Силы, накопленные за короткий отдых, испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сырую, липкую боль.

— Прости... — прохрипела я, обращаясь к темноте. — Прости меня, Арден...

Он замер. Гул в его груди затих. Я почувствовала, как огромная тень надо мной шевельнулась. Изнуряющий жар, исходивший от него, сменился смертным холодом. Мой крик о связи, моя боль, пропущенная через ритуал, вырвали его из лап безумия в последний раз. Но это не было исцелением. Это было коротким прощанием.

Я видела сквозь пелену слез, как его драконий облик мерцает, истончается, возвращая ему черты человека, но это был человек, отмеченный печатью смерти. Его глаза, теперь чистые и золотые, смотрели на меня с такой невыносимой нежностью и скорбью, что я захотела ослепнуть. Он всё понял. Он почувствовал, что яд не вышел полностью, я не смогла избавить его от всего.

Он не подошел. Не коснулся меня своими окровавленными руками. Арден знал: его присутствие сейчас рядом — это приговор. Яд внутри него всё еще искал новую жертву, и он был этим ядом отравлен до самого основания души.

— Живи, Рин, — его голос был едва различимым шелестом ветра в руинах, — живи ради меня.

Он развернулся, шатаясь, как раненый зверь. Каждый шаг давался ему с трудом, кости хрустели, а из ран на спине всё еще сочился черный дым. Он уходил прочь от меня, в самую глубь темного леса, туда, где деревья сплетались в непроходимую стену. Он уходил умирать в одиночестве, чтобы его последняя вспышка ярости или окончательное превращение в монстра не задели больше никого.

Я пыталась крикнуть, пыталась поползти за ним, но мои пальцы лишь бессильно скребли по камням. Я видела, как его широкие плечи скрываются в тумане, как затихает хруст веток под его ногами. Я осталась одна в руинах, захлебываясь собственным отчаянием, в то время как мой дракон уходил во тьму, чтобы стать её частью навсегда.

Мои пальцы судорожно нырнули в карман, ища привычную остроту осколка, что не покидал мой карман со дня, когда наши пути с Арденом пересеклись. Осколок той самой тарелки, что был уцелевшим обрывком моего прошлого, частица дома, которую я хранила. Я хотела сжать его, почувствовать ладонью холод глазури, убедиться что все это не сон.

Но из кармана на ладонь высыпалась лишь серая, безжизненная пыль.

Я замерла, глядя на свои руки. Яд, который я вытягивала из Ардена, пропитал мою одежду и ладони. Черная жила Конклава не просто отравляла — она пожирала всё, что мне было дорого. Старая керамика не выдержала этой близости; она просто истлела, превратившись в труху, смешавшуюся с грязью и моей кровью. У меня не осталось ничего. Ни единого кусочка старого дома.

И тут же, словно в насмешку, из раскрытой сумки выкатилось яблоко. То самое, которое Нара притащила мне перед дорогой, виляя хвостиком и толкая его носом к моим ногам. Я посмотрела на него, и новый всхлип, похожий на стон раненого зверя, вырвался из моего горла.

Красный бок яблока на моих глазах покрывался трупными пятнами. Оно морщилось, чернело, истекая мутной, зловонной жидкостью. Оно гнило просто от того, что находилось рядом со мной.

Я смотрела на эту маленькую кучку праха в ладонях и на гнилой плод, и внутри меня что-то окончательно оборвалось.

Я рухнула на землю, повалившись на холодные камни храма. Слезы, жгучие и бессильные, смешивались с грязью и сажей на моих щеках. Я захлебывалась ими, не в силах даже поднять руку, чтобы вытереть лицо. Боль поглощала меня, клетка за клеткой, превращая в выжженную пустошь. В груди, там, где раньше теплилась жизнь, теперь зияла рваная, дыра, края которой сочились ледяным свинцом. Каждый вдох давался с таким трудом, словно я пыталась дышать толченым стеклом; оно резало легкие, оседая на дне кровавой пеной. Сердце больше не билось — оно судорожно содрогалось, выталкивая по венам не кровь, а густую, черную горечь, от которой кончики пальцев немели и синели. Грусть превратилась в осязаемую слизь, заполнившую горло; я пыталась закричать, но из меня вырывался лишь сиплый, надрывный хрип, полный пепла и соленого привкуса слез. Мои кости ощущались старыми, хрупкими ветками, готовыми вот-вот надломиться под тяжестью этого бездонного отчаяния, а кожа горела от лихорадочного холода, будто меня заживо замуровали в лед. Это была не просто печаль — это была медленная, мучительная аннигиляция души, когда каждый атом твоего существа молит о конце, но ты продолжаешь чувствовать, как тебя методично выворачивает наизнанку бесконечная, пульсирующая пустота.. Нара потеряна, ведьмы ненавидят меня, мой дом сожжен, а я... я просто сломленная девчонка, которая возомнила, что может спасти своего дракона, впавшего в безумие.

***

Лежа на ледяных плитах, я смотрела в пустое небо и видела не звезды, а его лицо.

В памяти всплывали обрывки — теплые, яркие, невозможные. Я вспомнила его голос в ту первую ночь, когда я нашла его в горах. Какой был, когда он, глядя мне прямо в душу, твердо сказал, что я не проклята. Его слова тогда стали для меня первым настоящим щитом. Вспомнила, как его рука — огромная, горячая и надежная — вытянула меня из холодного плена зеркала, когда я уже была готова сдаться небытию. И тот момент… когда воздух между нами наэлектризовался, и мы замерли в шаге от поцелуя. Я помнила, каким красивым он был в бликах костра: золото глаз, гордый разворот плеч, сила, в которой не было ни капли той жестокости, которой он так боялся сейчас.

Он был самым лучшим, что случалось со мной в этой жизни. И сейчас он ушел во тьму, веря, что так спасает меня.

Внезапно из самой глубины моего отчаяния, сквозь слезы и душащий яд, поднялось что-то новое. Это не было дикой магией ведьмы или силой дракона. Это была чистая, первобытная ярость. Злость на Кайроса, на ведьм, на судьбу и на саму себя за то, что я всегда выбирала бегство.