Дикий цветок Двора Теней

4. Подарок принца

Время в моей темнице казалось вязким и тягучим, как смола. Я не знала, сколько часов провела взаперти. Здесь не было ни окон, ни щелей, через которые можно было бы судить о движении света.

Я то вставала и мерила шагами каменную клетку — семь в длину, пять в ширину, — то снова опускалась на жесткую лежанку и прислушиваясь к приглушенным звукам дворца. Далекий смех, обрывок незнакомой мелодии, шаги, затихающие в лабиринте переходов.

Каждый звук был напоминанием: жизнь бурлит там, за дверью, в этом странном и враждебном ко мне мире. А я заперта здесь, как забытая в кладовой вещь.

Мне нечего было делать, кроме как предаваться воспоминаниям.

Закрывая глаза, я видела лицо отца, обветренное и доброе, с морщинками у глаз, которые появлялись, когда он смеялся. Вспоминала, как он, вечно пахнущим дымом и морской солью, учил меня чинить сети.

Я видела мать, склонившуюся над тестом, с мукой на щеках и на носу и теплой улыбкой. Она пахла для меня хлебом… и домом.

Потом эти образы трескались и темнели, уступая место другим: истощенным телам, тяжелому дыханию, надрывному кашлю и пустому взгляду, устремленному куда-то вдаль. В будущее, которое никогда уже не наступит.

Смерть родителей была не внезапной, а медленной, изматывающей. Слабость, кашель и кровавые пятна на платках, которые мама старательно стирала, пряча от нас с Орро.

А потом — тишина в их комнате. И пустота, которую ничем нельзя заполнить.

Я вспоминала, как мы с Орро сидели у очага после смерти родителей. Он, еще совсем мальчишка, пытался утешить меня, неловко похлопывая по плечу. Хотя утешать должна была я.

Но вскоре все поменялось — хворь добралась до Орро.

Мой солнечный мальчик, который мог часами искать на берегу выброшенные волнами ракушки и пугать крабов, крича и смеясь звонче чаек… Он угасал. Щеки, некогда румяные от ветра, впали и горели нездоровым жаром. Некогда загорела едва ли не до черноты кожа стала пепельно-бледной.

В глазах, таких же серых, как у меня, поселился страх, который Орро отчаянно пытался скрыть. Как мама когда-то — пятна крови. Теперь уже я держала руку брата, когда кашель выворачивал его наизнанку, и шептала, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила.

Держала горячие, исхудавшие руки Орро и клялась, что найду способ его исцелить.

И что из этого вышло? Я находилась в плену у фэйри, для которых наши жизни были мимолетным вздохом, а страдания — забавным зрелищем.

Однако всякий раз, когда страх начинал подбираться слишком близко, я цеплялась за образ Орро, за его упрямую улыбку сквозь боль и за данную ему клятву. Именно она держала меня здесь, не позволяя рассыпаться.

Голод подкрался не сразу. Сначала его заглушали усталость и тревога, но к этому моменту желудок уже сводило от голода. Сколько прошло с момента моего прибытия в земли фэйри? Час? Два? Полдня?

Я с сожалением вспоминала свою холщовую сумку, выброшенную Кэленом. Там был сыр, завернутый в вощеную ткань, сухие лепешки из ячменной муки, полоски вяленой оленины… Но я не стучалась в дверь, не просила еды. Не из глупого упрямства — я не знала, что именно здесь можно есть.

Одни говорили, что любой плод, сорванный в садах фэйри, любой глоток их вина навеки привязывает душу к их миру, лишает воли и тоски по дому. Другие утверждали, что опасны лишь напитки, которые дурманят разум, а твердую можно есть, хоть она и не утоляет голод смертного по-настоящему. Третьи твердили, что вся еда фэйри — яд для человеческой плоти.

Я не знала, каким преданиям верить. Знала лишь, что каждый кусок, предложенный мне здесь, может стать отравой и для моего тела, и для разума. И пока я не просила еды, мне не нужно было делать выбор, который может оказаться роковым.

Но вечно так продолжаться, конечно, не могло.

Я уже почти свыклась с тишиной и собственными мыслями, когда дверь почти бесшумно отворилась. А ведь я даже не услышала ничьих шагов…

В проеме, залитая странным перламутровым светом, стояла Королева Масок. Ее отлитое из золота лицо выражало интерес и довольство — глаза распахнуты, уголки губ чуть приподняты. За ней, чуть поодаль, замер Кэлен. Его фигура почти сливалась с тенями коридора.

Рядом с королевой стоял другой фэйри — низенький, тщедушный, с лицом, скрытым простой и даже грубой деревянной маской с вырезанными щелями для глаз. В его руках был небольшой ларец из темного, полированного дерева.

— Зверушка, мой сын, свет очей моих, изъявил желание, — пропела королева. — Элрин настаивает на том, чтобы ты присутствовала на сегодняшнем балу. Он хочет показать гостям свою игрушку. Им будет любопытно взглянуть на столь редкий экземпляр.

От слов королевы меня бросило то в жар, то в холод. “Экземпляр”. “Игрушка”.

Я ясно представила себя в роли экзотической диковины — ручного зверька или птицы с необычным оперением, выставленной напоказ. Желудок завязался в узел.

Но больше всего меня отчего-то тревожил ларец в руках слуги. Заметив мой взгляд, королева лениво сказала:

— Мне не нравится, когда смертные свободно блуждают по моим владениям. Я бы предпочла одурманить тебя и сделать своей вечной служанкой… — Она коротко хохотнула. — Это я, конечно, зря. Сколько вы там живете? Десять лет? Пятнадцать?

Я стиснула зубы. Вот кто мы для них? И впрямь какие-то питомцы, неспособные прожить чуть дольше дюжины лет? К счастью, ее вопрос не требовал ответа. Потому что я еще не отошла от столь небрежного подтверждения власти фэйри над разумом смертных.

— Но я позволю тебе остаться. Если только ты примешь подарок Элрина и будешь его носить.

Я чувствовала подвох в невинных, на первый взгляд, словах королевы. И, как оказалось, не зря.

Она кивнула тщедушному слуге. Тот с почтительным поклоном открыл ларец. Внутри, на бархатной подушке цвета запекшейся крови, лежало нечто, на первый взгляд похожее на изящный аксессуар. Тонкая, гибкая полоска черного бархата, от которой отходила тончайшая, ажурная серебряная цепочка. На ее конце — маленькое кольцо.