Диплом для мымры, или Как продать бывшего

ГЛАВА 1. ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД

Больничный потолок был белым. Таким белым, что глазам становилось больно. Хотя глаза болели не от потолка.

Вероника моргнула. Потолок не исчез. Больничная палата — тоже.

Стены в бледно-салатовой плитке, кое-где треснувшей. Капельница с прозрачным раствором, мерно отсчитывающая капли. Тихий писк кардиомонитора где-то за изголовьем. Запах хлорки и лекарств — тот самый, больничный, который ни с чем не спутаешь.

Всё как в дешёвом сериале, который она в прошлой жизни даже смотреть бы не стала. Слишком банально. Слишком предсказуемо.

Только жизнь, как выяснилось, бывает гораздо банальнее любого сериала. И гораздо больнее.

— Очнулась, милая?

Голос прозвучал откуда-то слева. Вероника медленно, превозмогая боль в шее, повернула голову. На стуле у койки сидела медсестра — пухлая тётка лет пятидесяти, с усталыми, выцветшими глазами и прической «я сдаюсь». В руках она держала вязание — что-то неопределённо-серое, бесконечное.

— Повезло тебе, — медсестра вздохнула и отложила спицы. — Ушибы множественные, сотрясение мозга лёгкой степени, трещина в четвёртом ребре слева. Гематомы по всему телу. Но жить будешь.

«Повезло».

Вероника мысленно попробовала это слово на вкус. Оно оказалось горьким. С металлическим привкусом — как кровь из разбитой губы. С привкусом чужого дорогого одеколона и собственного унижения.

Повезло. Ну да. Просто праздник какой-то.

— Сколько я здесь? — голос прозвучал хрипло, незнакомо. Она прокашлялась и тут же пожалела об этом: рёбра отозвались тупой, глубинной болью.

— Третьи сутки. Вас без сознания привезли. Скорая, — медсестра помолчала, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом всё-таки решилась. — Муж твой тут был. В первый день. Порывался в палату.

Что-то внутри Вероники сжалось в ледяной комок.

— Мы охрану вызвали, не пустили, — медсестра поджала губы, и в этом движении читалась целая история. История женщины, которая за двадцать лет работы в травматологии навидалась таких «мужей» до чёртиков. — Кричал, что ты сама упала. Требовал, чтобы тебя выписали под его ответственность. Врач отказал.

«Сама упала».

Вероника медленно закрыла глаза.

Упала. Конечно. Прямо об его кулак. Десять раз подряд. Или пятнадцать? Она сбилась со счёта где-то на восьмом. А потом был пинок под рёбра — это когда она уже лежала на полу, свернувшись калачиком и пытаясь защитить голову. И его голос, срывающийся на фальцет: «Ты меня разозлила, дура! Сама виновата!»

Виновата. Разумеется. В том, что подала на развод. В том, что не захотела больше терпеть его пьяные загулы, его пренебрежение, его хамство. В том, что осмелилась напомнить ему, что у неё вообще-то красный диплом технического университета, а не справка об окончании курсов домохозяек. В том, что перестала быть удобной.

Восемь лет брака. Восемь лет она терпела, оправдывала, прощала. Ушла с работы, когда он сказал: «Зачем тебе эти чертежи, я и так хорошо зарабатываю». Перестала встречаться с подругами, которые ему не нравились. Научилась улыбаться на корпоративах его фирмы и делать вид, что ей интересно слушать пьяные байки его партнёров. Научилась не плакать, когда он в очередной раз забывал про годовщину. Научилась не замечать следы чужой помады.

Научилась быть тенью. Удобной, бессловесной, незаметной тенью.

А когда тень вдруг обрела голос и сказала: «Я ухожу» — он сорвался.

Потому что Стас Громов, владелец строительной фирмы «Громов и партнёры», уважаемый человек, спонсор детских спортивных соревнований, душа компании, — не мог пережить одного: что от него ушли. Его, такого распрекрасного, бросили. Как старую вещь, которую выставили за дверь.

И он решил доказать, кто в доме хозяин. Кулаками. Очень по-мужски. Очень достойно.

— Полиция? — спросила Вероника, не открывая глаз.

Медсестра промолчала. И это молчание было красноречивее любого ответа.

Ну да. Полиция. Участковый — его приятель по спортзалу. Начальник райотдела — его клиент, которому Стас строил дачу. Она для них — истеричка, которая довела хорошего мужика, а теперь пытается выставить его злодеем. Классика жанра, знакомая миллионам женщин по всей стране.

— Вам бы заявление написать, — тихо сказала медсестра. И тут же добавила, словно извиняясь за свою смелость: — Но это я так. Не моё дело.

— Спасибо, — Вероника открыла глаза. — Я подумаю.

Медсестра кивнула, взялась за своё вязание и замолчала.

А Вероника осталась наедине с белым потолком.

***

Если тебя били, ты знаешь это чувство. Чувство, когда собственное тело становится чужим. Когда каждое движение отдаётся болью, а кожа помнит каждое прикосновение — не любовное, не нежное, а жёсткое, злое, уничтожающее.

Она лежала и смотрела в потолок, и перед глазами прокручивалась картинка того вечера.

Она пришла забрать последние вещи. Документы, книги, мамину шкатулку. Думала — он будет на работе. Не учла, что его секретарша доложит.

Он ворвался в квартиру пьяный — хотя было всего три часа дня. Сразу с порога начал орать. Что она опозорила его перед друзьями. Что она неблагодарная тварь. Что он её «из грязи поднял» — и это было особенно смешно, учитывая, что на момент знакомства у него не было ничего, кроме подержанной иномарки, а у неё — диплом инженера-конструктора, хорошая должность в проектном бюро и квартира, оставленная бабушкой. Квартира, которую он потом уговорил продать, чтобы вложиться в его бизнес. «Мы же семья, у нас всё общее!»

Семья. Общее.

Когда бизнес пошёл в гору, общим стало только его имущество. А она оказалась никем. Приживалкой. «Ты кто без меня? Никто. Ноль без палочки».

И тогда, в тот вечер, она впервые за восемь лет не промолчала. Посмотрела ему в глаза и сказала: «Ты — пустое место, Стас. И всегда им был. Просто я слишком долго тебя приукрашивала».

Это было последнее, что она помнила до того, как первый удар пришёлся в лицо.

Дальше — темнота. Вспышки боли. Вкус крови. И его лицо — перекошенное, багровое, с выпученными от ярости глазами. Лицо человека, который понял, что его власть закончилась. И решил взять своё единственным доступным ему способом — силой.