Директор и диверсант Юля

Глава 2. Марк

Тишина после скандала кажется густой, как невысохший бетон. Я стою, чувствуя себя полным идиотом, и наблюдаю, как мои суровые мужики превращаются в этаких неуклюжих нянек. Петрович, присев на корточки (колени хрустнули так, что аж мне стало неловко), пытается говорить с девочкой голосом, которым, наверное, в последний раз пользовался лет сорок назад, обращаясь к новорожденному внуку.

- Как звать-то, птаха? – сипит он, и его выцветшие глаза становятся какими-то… влажными.

- Юля, - слышу я четкий, без тени смущения ответ.

- А мама где? Наверное, ищет тебя? – уже подключается Семеныч, опускаясь рядом на одно колено.

Со стороны это выглядело бы смешно: огромный детина с усами, похожими на два ершики для мытья бутылок, и кроха в розовом.

Юля молчит секунду, потом пожимает плечами, играя грязным краем кофты.

- Мамы нет.

Мои мужики переглядываются. Петрович кашляет.

- Ну как нет… Папа, значит?

- Папы нет, - Юля говорит это так же просто, как если бы сообщала, что на небе нет облаков.

Во мне что-то холодеет. Адреналин давно ушел, и это холодное чувство пробирается глубже – туда, где живут старые, плохо зажившие шрамы.

- Бабушка? Дедушка? – уже почти шепотом спрашивает Семеныч, и в его голосе слышится неподдельное беспокойство.

Юля смотрит на него, и в ее огромных глазах читается какое-то детское недоумение: почему эти большие дяди задают такие странные вопросы?

- Я одна живу, - заявляет она, наконец, и в ее тоне слышится даже гордость, как у первооткрывателя. – Я сама себе хозяйка. Только тетя Валя иногда приходит, еду приносит. Но она сейчас в телефоне сидит, наверное.

Я отвожу взгляд. Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Никто не бежит. Никто не зовет. Тишина за забором – обычная, будничная, равнодушная. Ее слова «я одна живу» начинают пугать меня не как владельца стройки, а как… человека.

Последние десять лет я строил дома для семей. А тут, прямо на моей стройке, оказалось… это. Одиночество в розовых сапогах.

Гнев испарился. Осталось тяжелое, неудобное, до тошноты знакомое чувство. Я подхожу. Петрович и Семеныч, увидев мое лицо, поспешно отступают, делая вид, что им срочно нужно проверить крепление лесов или уровень мироздания.

Остаемся я и Юля.

Она ужн сидит на перевернутом ведре, болтая ногами, и рисует пальцем в пыли на бетонной плите что-то сложное, похожее на чертеж подземного города.

- Юля, - говорю не крикливым, а уже приглушенным голосом, будто мы в библиотеке, - ты серьезно? Никого?

Она поднимает на меня глаза. Небо в ее зрачках сегодня хмурое, серое.

- Ну да. Никого. Я же сказала.

- А… а кто о тебе заботится? Кто тебя… кормит?

- Я сама! – в ее голосе снова вспыхивает гордость. – Я умею разогревать суп в микроволновке. И кашу. И яблоки мыть. А еще у меня есть ключ на веревочке. Я его никому не показываю, - она хватается за шею, где под кофтой действительно угадывается какой-то шнурок.

Ее «самостоятельность» бьет меня в солнечное сплетение с силой отбойного молотка. Я сам… В четырнадцать остался один. Родителей не стало в одночасье. Детдом. Но мне было четырнадцать! А ей… семь. Максимум.

- Где ты живешь? – спрашиваю я, и сам слышу, как это звучит: не «с кем», а «где».

- Там, - она махнула рукой в сторону ближайшей пятиэтажки, того самого старого фонда, который мой «Форпост» должен был потихоньку заменить. – У нас комната. Там ковер с оленями. И форточка дребезжит.

В голове у меня начинается паника. Тихая, холодная. Я не соцработник. Я не психолог. Я строю дома. Но я не могу просто посадить ее на это ведро и уехать. Потому что «я одна живу». Потому что ключ на веревочке. Потому что я знаю, каково это – быть тем, кого никто не ищет.

И тут мой телефон, лежавший в кармане пиджака, начинает вибрировать, издавая деловой, настойчивый трель. Я смотрю на экран. «Совещание. Инвесторы (Токио) – 11:00».

Черт. Черт!

Совсем вылетело из головы.

Мысли мечутся. Соцслужбы? Полиция? Это означает бумаги, вопросы, время. Много времени. А у меня через час японцы на линии. Они ждут презентации по «Форпосту-2». Они не будут слушать про потерявшихся детей. Их мир состоит из цифр, графиков окупаемости и сейсмостойкости фундаментов.

Я смотрю на Юлю. Она уже перестала рисовать и с интересом наблюдает за большим краном, который медленно поворачивает стрелу.

Принимаю решение. Глупое, спонтанное, абсолютно против всех моих жизненных принципов.

- Слушай, - говорю я, роя себе яму. – Мне нужно ехать. На работу. В офис. А тебя тут одну оставлять… Нельзя.

Она переводит взгляд с крана на меня, настороженно.

- Поэтому… ты поедешь со мной. Пока что. Потом… потом разберемся.

Ее лицо вдруг озаряется такой радостью, что у меня екает внутри. Она спрыгивает с ведра.

- Правда? На машине? На этой большой? – она уже подбежала к «Тойоте» и прильнула носом к стеклу.

- На этой, - вздыхаю я. – Но есть условия. Сидишь сзади. Не трогаешь кнопки. Не кричишь. И… ведешь себя прилично. Поняла?

- Поняла! – она кивает так энергично, что хвостики хлопают ее по щекам. – Я буду как мышка!

«Как мышка».

Ну да. Только что эта «мышка» угнала бульдозер.

Петрович смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Он подходит ближе, шепчет:

- Марк Аркадьевич, вы… это… куда ее? Может, все-таки ментов вызвать?

- Потом, - бурчу я, открывая заднюю дверь. – У меня совещание. А ее… она пока в кабинете посидит. Там хоть безопасно. Никаких бульдозеров.

Я сажаю Юлю на заднее сиденье. Она малюсенькая, ноги в лягушках не достают до пола. Девчушка с восторгом гладит кожаную обивку. Я закрываю дверь, обхожу машину. Руки слегка дрожат.

Что я делаю?

Я везу в офис, на встречу с японскими инвесторами. Ребенка, который только что сообщил мне, что он – сирота. Я должен был вызвать полицию. Но я не могу. Не сейчас. Не после ее слов.

Сажусь за руль, завожу двигатель. В зеркало заднего вида вижу ее счастливое, улыбающееся лицо, прижатое к стеклу. Она машет Петровичу. Для нее это приключение. Поездка на большой машине.