Директор и диверсант Юля

Глава 5. Алиса

У моей жизни девиз: «Главное – не думать». Как только начинаю думать – хочется плакать, орать или бить посуду. А посуду жалко, она чужая, в съемной комнате.

Мне двадцать шесть. Иногда в зеркало смотрю и не верю – вроде лицо еще молодое, а в глазах… В глазах будто я уже все сто. Нет, не на все сто. Будто сто лет тащу на себе этот воз. Себя и Юльку.

Все началось с шести лет. Родителей не помню. Только смутный запах духов мамы и царапину от папиной щетины на щеке. Потом – интернат. Не детский дом из сериалов, а так, казенный дом, где главное правило – не высовывайся и будь как все. Я и была. Как все. Серенькая, тихая, мечтавшая, чтобы ее просто не трогали.

В восемнадцать – свобода. Казалось, вот он, шанс. Поступила на флориста. Люблю цветы. Они немые, они не предадут. На втором курсе встретила Степана. Глаза, как у барса, говорил, что я – его солнышко. Через полгода узнала, что беременна. А Степан… Степан оказался солнечным зайчиком. Исчез, когда на него посветили слишком прямо. Сказал: «Ты же понимаешь, Ал, я не готов к такому».

Я поняла. До сих пор понимаю. Козел.

Родила в девятнадцать. Юлька. Единственное светлое, неслучайное дело в моей жизни. Но училище пришлось бросить. Работать. Работать, работать, работать. Продавцом, официанткой, расклейщицей объявлений. Юлю кидала на всех, кто соглашался посидеть: на соседок-пенсионерок, на таких же одиноких мамаш, как я, на случайных знакомых. Страшно было. До дрожи. Но куда деваться?

Сейчас мы снимаем комнату в двушке рядом со стройкой какого-то нового комплекса. Комнату, Карл! Вместе с нами живет Валя, студентка-неформалка двадцати лет. У нее волосы цвета баклажана и уверенность, что мир – это одна большая тусовка. Она согласилась посидеть с Юлей за еду и символические деньги. Ненадежно? Еще как. Но других вариантов нет. Юле осенью в школу, а мне нужно ее собрать. Школьную форму, рюкзак, тетради… Цифры в голове складываются в сумму, от которой мурашки по спине.

Детский сад был спасением. Пока я работала в магазине одежды продавцом, Юля была пристроена. Но магазин закрыли, а из садика нас… выпустили. С почетной грамотой и кучей проблем. Теперь июнь, дождливый и противный, а у меня нет ни работы, ни постоянной няни.

Сегодня я на подработке. Подменяю горничную в хостеле «Уют» в пяти остановках от дома. Владелец, дядя Женя, мужчина лет пятидесяти с хитрыми глазками-щелочками, давно мне намекает: «Мол, поработай тут немного, присмотримся, и может, на администратора возьмем. График стабильный, оклад». Я и рвусь изо всех сил. Мою так, что полы сияют, как зеркало. Расставляю все по линеечке. Мечтаю об этом окладе. О том, что смогу спокойно купить Юле те самые туфли на праздник осени, которые она увидела в витрине.

Работаю я уже часов пять. Спина ноет, в ведре третья вода, а в коридоре, как назло, вечно кто-то есть. Вот и сейчас, вылезаю из комнаты «три» с мокрой тряпкой, а в коридоре прислонился к стене парень. Лет двадцати пяти, в дорогих трениках и с самодовольной ухмылкой.

- О, а вот и наша фея чистоты, - говорит он, загораживая дорогу. – Скучно тут. Не хочешь… развеять мое одиночество? Я номер с видом на парковку снял.

Я пытаюсь пройти. Он не двигается.

- Извините, у меня работа.

- Работа подождет, - он наклоняется ближе, от него пахнет дорогим одеколоном и глупостью. – Такая симпатичная… и полы моет. Непорядок. Я бы тебя на руках носил.

Внутри у меня что-то щелкает. Усталость, злость, годовое воздержание и понимание, что из-за таких козлов я могу лишиться этой подработки. Я смотрю на него, на его ухмылку, потом на свое ведро. Вода в нем грязная, мыльная, с волосинками и блесткой от чьих-то шорт.

Логика отключается. Срабатывает инстинкт.

Я беру ведро за ручку и с дуру, не раздумывая, выливаю ему прямо на ноги. Точнее, на его белоснежные, наверное, очень дорогие кроссовки.

- Вот, - говорю я ледяным голосом. – Остудился? Теперь можешь идти сушиться.

Он издает звук, среднее между мычанием и воплем, и прыгает на одной ноге. Я проскальзываю мимо, несу ведро в подсобку. Сердце колотится. И смешно, и страшно.

Через полчаса меня вызывает к себе дядя Женя. Его кабинет – бывшая кладовка с кондиционером.

- Алиса, что это было? – начинает он без предисловий. – На тебя жалуется постоялец. Говорит, ты его водой облила.

- Он приставал, - бурчу я, смотря в пол.

- Приставал, не приставал… - дядя Женя разводит руками. – Ты же хочешь стать администратором? Администратор так себя не ведет. Администратор должен улыбаться, быть приветливым, понимаешь? Даже если к нему… ну, немного пристают. Это же работа с людьми!

Во мне закипает.

- То есть, по-вашему, я должна улыбаться, когда мне предлагают «развеять одиночество» в номере? Это входит в обязанности?

- Не перекручивай! – он хлопает ладонью по столу. – Я говорю о выдержке! О профессионализме! За такое поведение я тебе за сегодняшний день даже платить не обязан!

Тут я взрываюсь. Год сдерживаемой злости, беспомощности и страха вырывается наружу.

- А вы обязаны платить за незарегистрированную деятельность? – шиплю я. – И за нарушения санпина в общей кухне? И за то, что у вас половина номеров сдается без договоров? Я тут все за неделю узнала, дядя Женя. Вы мне не заплатите – я вечером же напишу во все инстанции, какие знаю. С фотографиями.

Лицо у него становится фиолетовым. Мы смотрим друг на друга, как два кота перед дракой. В воздухе пахнет войной и старым кондиционером.

- Ты… угрожаешь? – выдавливает он.

- Я информирую, - говорю я, и сама удивляюсь своему спокойствию. – Мои восемь часов работы – мои деньги. Потом я уйду, и вы больше меня не увидите.

Он молча, скрипя зубами, отсчитывает мне деньги из кассового ящика. Сумма скромная, но для меня – ужин и завтрак.

- И чтобы духу твоего тут не было! – бросает он мне вдогонку.

Я выхожу из кабинета, дрожа от адреналина. В маленькой кухне за столом сидит тетя Люда, женщина лет пятидесяти, которая готовит для постояльцев. Она смотрит на меня с грустным пониманием.