Директор и диверсант Юля

Глава 12. Марк

Кафе в «Радуге» было громким, ярким и пахло жареным. Мы завалились за столик в углу, будто после долгого и опасного похода. Я заказал три набора: бургер, картошка, кола. Для Юли – сок. Сидеть было больно – все тело ныло от непривычной активности, а в ушах все еще стоял звон от детских визгов.

Еда пришла быстро. Вид у нее был сомнительный, но в тот момент пахла она, как амброзия. Мы ели молча, сконцентрировавшись на процессе. Юля пыталась ухватить свой бургер обеими руками, но он был почти с ее голову. Она уткнулась в него лицом, и через минуту у нее на носу и щеках появились следы соуса.

- Марк, - сказала она, глядя на свой бургер с философским видом. – А почему он круглый?

- Что круглый? – спросил я, откусывая от своего.

- Бургер. И булка круглая, и котлета круглая. А картошка – палочки. Несправедливо.

Костя, уже наполовину оживший после картошки фри, фыркнул.

- Это такая форма, Юль. Эстетика.

- Это не эст… эстетика, - она с трудом выговорила слово. – Это обман. В круглом бургере середина всегда самая вкусная, а края – сухие. А в палочках картошки все кусочки одинаковые. Значит, картошка честнее бургера.

Я перестал жевать, глядя на нее. Логика семилетнего философа-гурмана снова сразила наповал. Костя задумчиво покрутил в руках свою картошку.

- Знаешь, ты права. Это же фактически проблема равномерного распределения вкуса в гетерогенной пищевой структуре.

Юля посмотрела на него, не понимая ни слова, но кивнула – просто потому, что он согласился.

- Я б еще добавила сюда огурцов, - продолжила она свои кулинарные изыскания. – Зеленых и хрустящих. Чтобы был хруст. А то тут все мягкое: и булка мягкая, и котлета мягкая. Как будто жуешь теплое одеяло.

Я почувствовал, как углы губ сами собой тянутся вверх. Еще несколько часов назад я орал на нее на стройке. А сейчас мы сидим и обсуждаем недостатки фаст-фуда.

- Юля, - спросил Костя, обмакивая картошку в кетчуп. – А что ты больше всего любишь делать?

Она, наконец, оторвалась от бургера, задумалась.

- Строить крепости. Из чего угодно. Из подушек, из стульев, из песка. Прятаться в них. А еще… смотреть, как мама составляет букеты. У нее руки становятся волшебными. Она смотрит на цветы, и они ее слушаются.

Она сказала это так просто, с такой теплой гордостью, что мне стало неловко от своих утренних мыслей о «безответственной матери». Я перевел взгляд на Костю. Он слушал ее, не отрываясь, и в его глазах не было привычной озабоченности или иронии. Было… уважение.

- Крепости – это серьезно, - кивнул Костя. – Это архитектура в чистом виде. Защита, приватность, чувство безопасности. Базовые потребности человека.

- Я не знаю таких слов, - честно сказала Юля. – Но в крепости хорошо. Тихо. И никто не кричит.

В ее последних словах снова мелькнула тень чего-то взрослого и печального. Но она тут же стряхнула ее, увидев на моей картошке соль.

- Ой, а можно мне немного твоей соли? У меня мало.

Я передал ей картонную солонку. Она с серьезным видом посыпала свою картошку, затем пакетик к кетчупу, потом попробовала посыпать сок, но я вовремя остановил.

- Костя, - сказала я, глядя на то, как он уже не боится, что она что-нибудь прольет на его ноутбук (который он, конечно, достал, чтобы посмотреть отснятый материал). – Ты, кажется, нашел общий язык с нашим консультантом.

Он улыбнулся, немного смущенно.

- Она… нестандартно мыслит. Ломает шаблоны. Для креатива это полезно.

- Я не ломаю! – возмутилась Юля. – Я аккуратная! Я вот только горку сломала?

Мы с Костей переглянулись и засмеялись.

И тут я осмотрелся. Вокруг нас сидели семьи. Мамы, папы, дети. Или группы подростков. А у нашего столика – два взрослых, не самых молодых и не самых дружелюбно выглядящих мужчины. Я – в помятой рубашке и со следами шариков на брюках, Костя – с торчащими статическим электричеством волосами, и маленькая девочка, перепачканная в кетчупе и соусе.

И абсолютно никому вокруг не было до нас дела. Никто не смотрел с подозрением. Никто не спрашивал: «А вы кто ей?» Никто не вызывал охрану. Мир поглощал свои бургеры, листал ленты в телефонах и был совершенно слеп к этой странной троице. Это было одновременно и облегчением, и… какой-то щемящей несправедливостью. В голове пронеслись заголовки: «Мужчины несколько часов развлекались с чужим ребенком в ТЦ». Но реальность была куда прозаичнее и нелепее.

- Знаешь, что самое смешное? – тихо сказал я Косте. - Мы вот уже почти восемь часов как нашли ее. Водим по офисам, столовым, детским городкам, кормим фаст-фудом. И за все это время только одна фиолетоволосая девочка попыталась ее искать. И охрана ее прогнала. Больше – тишина. Как будто она… никому не нужна.

Я не хотел, чтобы Юля это слышала, но она была увлечена строительством замка из картофельных палочек. Костя вздохнул.

- Я об этом думал. Страшно становится. Зато… - он посмотрел на Юлю, которая теперь пыталась насадить на соломинку для сока шарик кетчупа, - зато она сейчас с нами. И вроде как… даже неплохо проводит время.

«Неплохо проводит время». Под охраной двух случайных дядек, вместо того чтобы быть дома с мамой. От этой мысли снова стало не по себе.

- Доедайте, - сказал я, поднимаясь. – Пора. Наше время вышло. Давно вышло.

Юля посмотрела на меня, потом на свой недостроенный картофельный замок. В ее глазах промелькнуло разочарование, но она лишь кивнула.

- Я поняла. В полицию.

- В полицию, - подтвердил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Мы собрали мусор, вытерли руки и лица салфетками. Я честно пытался оттереть у Юли соус со щеки, но только размазал. Костя бережно упаковал технику. Мы шли к выходу из «Радуги», и я чувствовал себя не героем, выполнившим гражданский долг, а предателем, который ведет на казнь самого веселого и невинного пленника. И этот пленник шел рядом, доверчиво сунув свою липкую руку в мою.