Директор и диверсант Юля

Глава 13. Марк

Дождь моросил не переставая. Я высадил Костю у офиса – он выскочил из машины, прижимая к груди камеру с бесценными кадрами «детского аудита», и побежал монтировать шедевр. Я остался один на один с тишиной, нарушаемой только щелканием дворников и ритмичным сопением Юли на заднем сиденье. Она заснула почти мгновенно, как только мы тронулись. После бургеров, горок и шариков ее маленькому телу требовалась перезагрузка.

Полицейское отделение, к которому мы подъехали, оказалось невзрачной бетонной коробкой с выцветшей вывеской. Я аккуратно разбудил Юлю. Она проснулась, мгновение смотрела на меня мутными от сна глазами, потом вспомнила все и без слов забралась ко мне на руки, обвив шею. Я понес ее, чувствуя, как она прижимается щекой к моему пиджаку.

Внутри пахло дезсредством, пылью и усталостью. За стеклянной перегородкой сидел дежурный, мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором было написано: «Мой срок давно вышел». Он не поднял глаз от компьютера, когда мы подошли.

- Я хочу сдать… то есть, сообщить о найденном ребенке, - начал я, чувствуя полную глупость момента.

Дежурный медленно поднял на меня взгляд, потом перевел его на Юлю, которая теперь сонно клевала носом у меня на плече.

- Документы ваши.

Я протянул паспорт. Он что-то постучал в компьютер.

- Нашли где? Когда?

Я рассказал короткую, очищенную от бульдозеров и дискотек, версию: «На стройке, днем, одна».

- Родственников ищем?

- Пытались. Не нашли. Поэтому здесь.

Он кивнул, встал и куда-то вышел. Мы остались ждать. Юля окончательно проснулась и теперь с интересом разглядывала плакаты на стенах: «Наркотики - путь в никуда» и «Берегите себя от мошенников». Через десять минут дежурный вернулся.

- Инспектор ПДН (это, как я понял, по делам несовершеннолетних) сейчас не может принять. На выезде. Вернется не раньше чем через пару часов. Можете подождать.

Я посмотрел на часы. Было уже поздно.

- А если не могу ждать? У меня… дела.

Дежурный пожал плечами, как будто я спросил его о погоде на Марсе.

- Можете оставить ребенка здесь. Мы оформим, поместим в комнату временного пребывания.

Меня словно током ударило.

- Оставить? Здесь? Одну?

- Не одну, конечно, - буркнул дежурный. – У нас здесь люди. Дежурство круглосуточное.

Я огляделся. В углу на скамейке храпел, раскинувшись, мужчина в помятой одежде, от которого явственно пахло перегаром. Напротив, уставившись в стену, сидела заплаканная девушка лет семнадцати. Освещение было жестким, неоновым. Это была комната ожидания перед самым неприглядным спектаклем в жизни. «Комната временного пребывания» звучала как что-то из кошмара.

- И где именно она будет… пребывать? – спросил я, и в голосе зазвучали стальные нотки.

Дежурный махнул рукой в сторону той самой скамейки с почивающим гражданином.

- Ну, здесь пока. Потом, когда инспектор придет, решим.

Картина окончательно сложилась. Моя маленькая диверсантка, только что смеявшаяся в детском городке, будет сидеть на этой грязной скамейке, рядом с опустившимся типом, и ждать незнакомого инспектора, который придет совсем поздно. Пока выяснят, кто она и откуда сбежала, пока оформление протокола (или что у них там?), на дворе ночь будет. А если сейчас в шесть вечера здесь так мрачно и откровенно страшно, боюсь представить, что будет в ночное время.

Сердце во мне екнуло с такой силой, что я едва не вздрогнул. Незнакомое, щемящее чувство – смесь ярости и протеста.

Я выпрямился во весь рост, стараясь выглядеть как можно более внушительно и, возможно, слегка неадекватно.

- Нет, - сказал я твердо и громко. – Я не могу оставить ребенка в таком месте. Это недопустимо. Я заберу ее с собой.

Я ожидал возражений, требований, угроз. Я был готов на все. Но дежурный лишь поднял на меня усталые глаза и равнодушно спросил:

- Домой заберете?

- Да! – выпалил я, еще больше распаляясь и одновременно угрожая представителю органов.

- Паспортные данные и телефон оставьте. Для связи. Как инспектор освободится – позвоню, приедете, оформим.

Я застыл с открытым ртом. Это было… слишком просто. Слишком буднично. Как будто люди каждый день приходят сюда, чтобы забрать чужих детей к себе домой, и это нормальная бюрократическая процедура.

- Вы… вы просто отпускаете? Без проверок? Без вопросов? – не поверил я.

- А что проверять? – д ежурный устало вздохнул. - Вы же не скрываетесь, паспорт предъявили, адрес указали. Ребенок при вас выглядит… - он окинул Юлю, сияющую от бургеров и сна, оценивающим взглядом, - в порядке. Устал, наверное. Лучше с вами, чем тут. Только вот, - он вдруг понизил голос, - вы точно сами-то справитесь? Она же, поди, спать захочет, есть…

- Я справлюсь! – рявкнул я так, что даже спящий на скамейке дернулся. – Справлюсь лучше, чем здесь!

Дежурный лишь пожал плечами, протянул мне бланк для записи контактов. Я, все еще кипя от возмущения и какого-то странного триумфа, что выиграл этот абсурдный спор, что-то написал. Он забрал листок, кивнул: «Ждите звонка», - и снова уткнулся в монитор. Наше присутствие было стерто, как меловой рисунок с асфальта.

Я развернулся и почти выбежал из отделения, неся на руках Юлю, как главный приз за победу в самом дурацком соревновании в мире.

На улице посадил ее в машину, пристегнул. Она смотрела на меня большими глазами.

- Мы не остаемся там?

- Нет, - сказал я, завожу двигатель. – Едем ко мне.

- Ура! – тихо, но очень искренне воскликнула она. – У тебя дома есть крепость из подушек?

Я не ответил. Я смотрел на дорогу, по которой мы ехали уже не в полицию, а к моему пустому, стерильному дому, и в голове крутилась одна-единственная, истерически-смешная мысль: «Так, Марк. Ты только что официально, с разрешения органов правопорядка, похитил ребенка. Или усыновил. Удочерил. На одну ночь. Своей властью. Поздравляю. Теперь у тебя есть временная дочь, большая ответственность и абсолютно ноль идей, что делать дальше».