Директор и диверсант Юля

Глава 16. Марк

Дорога к дому заняла около часа. Юля проспала большую часть пути, уткнувшись в подушку. Когда сворачивал с трассы на свою улицу, она проснулась.

- Вау, - прошептала она, прилипнув к стеклу. – Здесь как в сказке про… про богатырей. Темно и страшно.

- Это не страшно, - буркнул я. – Это приватно.

Мой дом – скорее, даже не дом, а коттедж – стоял в глубине участка. Я построил его лет пять назад, когда дела окончательно пошли в гору. Не дворец, но солидно. Большие окна, камень, дерево. Участок я засадил неприхотливыми кустами сирени, чубушника и спиреи. Сейчас, в июне, они буйно цвели, и в свете фонарей белые и сиреневые гроздья казались призрачными пятнами в темноте. Дождь закончился, и влажный, густой аромат наполнял воздух.

- Это твой замок? – спросила Юля, когда я выключал двигатель.

- Дом, - поправил я. – Просто дом.

Я взял ее на руки (она уже снова начинала клевать носом) и понес к двери. Ключ в замке повернулся с тихим щелчком. В прихожей горел свет. Я знал, кого сейчас увижу.

- Марк Аркадьевич, - раздался ровный, как сталь, голос, еще до того, как я успел снять обувь. – Вы опоздали на два и часа сорок две минуты. Ужин остыл. И я… - она замолчала, увидев, что я не один.

На пороге кухни, в безупречно чистом фартуке, стояла Феодосия Семеновна. Моя экономка, домоправительница и негласный комендант этой территории. Женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и взглядом, перед которым трепетали прорабы с двадцатилетним стажем. Она смотрела на меня, потом на ребенка у меня на руках, потом снова на меня. Ее лицо не выражало ничего, кроме холодного, безмолвного осуждения, которое было страшнее любой истерики.

- Феодосия Семеновна, - начал я, чувствуя себя провинившимся школьником. – Это… Юля. Временная… ситуация.

- Ситуация, - повторила она, не двигаясь с места.

Казалось, даже воздух вокруг нее застыл.

- В резиновых сапогах и с грязью на лице. Марк Аркадьевич, вы позволите себе пояснение?

Юля, почуяв напряжение, обвила мою шею крепче.

- Я на стройке была, - тихо, но четко сообщила она экономке. – На бульдозере.

Феодосия Семеновна медленно перевела взгляд на нее. Ее строгие губы дрогнули на миллиметр. Что это было – удивление или начало апоплексического удара – я понять не успел.

- На бульдозере, - повторила она. – Понятно. Значит, вы оттуда. А где, если не секрет, ее родители?

- Ищем, - коротко сказал я. – Полиция в курсе. Завтра разберемся. Сейчас ей нужно помыться и лечь спать.

Я попытался пройти мимо, но Феодосия Семеновна, не сдвигаясь с места, продолжала смотреть на меня.

- Марк Аркадьевич, в мои обязанности входит поддержание порядка в доме и обеспечение вашего быта. В мои обязанности не входит присмотр за… нежданными гостями дошкольного возраста. Особенно такими, кто знакомится с тяжелой строительной техникой.

- Я не прошу присматривать! – вырвалось у меня, и я тут же попытался взять под контроль голос. – Просто… помогите ей принять душ. Я… я не очень понимаю, как…

- Не понимаете, - констатировала она. – Это заметно. И тем не менее, привезли. Без предупреждения. А как на это посмотрит… особа, которая должна была прибыть завтра к ужину?

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

- До ее приезда все уже решится, - быстро сказал я, стараясь, чтобы Юля не уловила напряжения. – Это вопрос нескольких часов. Только решать лучше завтра.

Феодосия Семеновна молчала, и в ее молчании читалось: «Наивный вы наш». Потом она вздохнула. Звук, похожий на шипение выпускаемого пара из котла. Того самого…

- Ванну на втором этаже я, разумеется, подготовлю. Полотенца свежие есть. Но все остальное – на вашей совести, Марк Аркадьевич. И на вашей же голове.

Она развернулась и удалилась наверх. Ее шаги отдавались четкими, неодобрительными ударами по деревянной лестнице.

Юля, которую я поставил на пол, смотрела на все с широко раскрытыми глазами.

- Она как… директриса, - прошептала она.

- Да, - мрачно согласился я. – Только здесь она главнее директора.

Пока Феодосия Семеновна гремела ванной наверху, я повел Юлю на кухню. Она шлепала за мной в своих лягушачьих сапогах, с восторгом разглядывая высокие потолки и огромный холодильник.

- Марк, а можно еще поесть? Я после картошки опять проголодалась.

У меня в холодильнике царил стерильный порядок, навязанный Феодосией Семеновной: овощи, курица, йогурты. Ничего, что кричало бы «детский ужин». Я открыл шкафчик, где хранились неприкосновенные запасы – чай, кофе, и… моя маленькая слабость. Плитка дорогого швейцарского шоколада с морской солью, которую мне привезли из командировки. Я берег ее на случай серьезного стресса. Сейчас случай был более чем серьезный.

Я разломил плитку пополам, отломил от половины еще кусок и протянул Юле.

- Вот. На первое время.

Она взяла шоколад, понюхала его, потом осторожно лизнула.

- Ой! Он… соленый! – ее лицо выразило крайнее изумление.

- Так и должно быть, - сказал я, отламывая кусок себе. – Это взрослый шоколад.

- А я разве взрослая?

- Сегодня ты заслужила, - ответил я, и это была чистая правда.

Мы сидели на кухонном столе, болтая ногами, и ели шоколад. Она – сосредоточенно, я – думая о том, что завтра мне предстоит объяснять все еще раз полиции. И, возможно, снова Феодосии Семеновне.

- Марк, - сказала Юля, уже с шоколадом на щеке. – А тетя, которая придет завтра… она добрая?

Я замер.

- Она… деловая. Очень деловая.

- А на меня будет ругаться?

- Нет, - соврал я. – Потому что тебя здесь уже не будет.

Она кивнула, как будто это было вполне логично и не требовало обсуждения, и снова уткнулась в шоколад. А у меня в горле снова встал комок. Этот ребенок с поразительной легкостью принимал правила чужой игры, даже если они означали, что ее снова куда-то отправят.

Сверху донесся голос Феодосии Семеновны: