Директриса из другого мира

1.

– От, глянь-ка, пошла, пошла. И ведь нигде не ёкнуло у ней, ни слезинки не пролила, бесстыжая, – донёсся в спину ехидный старушечий голос.

– Ууу, подлюка, и как только таких земля носит, – вторил ему другой, басовитый и злобный.

Говорили вроде негромко, но нарочно чтобы та, кого имели в виду, услышала. Судя по всему, бесстыжая подлюка – это я и есть. Больше поблизости никого подходящего не наблюдалось, остальные женщины лили слезы как миленькие.

Что неудивительно, похороны всё-таки. Вот только оплакивать того, кого впервые вижу, пусть и в гробу, у меня не получалось даже для приличия. Потому что это не мой бывший муж. А я вовсе не та, за кого они меня принимают.

– Ничего, я слыхала, дом-то и все добро старый Дегтярев не ей отписал, упокой господь его душу. Родня-то евойная эту приблуду дюже не любит.

– Есть ещё на свете справедливость. Небось, спала и видела, как бы заграбастать капиталы, да просчиталась маленько, крепкий старик попался, нравом крут, но справедлив.

– Да что с того, ненадолго его хватило-то...

Тут я отдалилась достаточно, чтобы не слышать продолжения. Все равно ничего важного не скажут, тем более ничего хорошего. А вдове, наверное, полагается идти сразу за катафалком. Вместе с высокой полной дамой, картинно причитающей в голос, двумя очень похожими на нее, но еще совсем молоденькими и стройными девицами, бабулей в нелепом чепчике и одетыми в траур мужчинами со скорбным выражением на лицах.

В отличие от злобных сплетниц, родственники на меня внимания не обращали. Никто не сочувствовал, не пытался поддержать, даже не глядели в мою сторону. Подчеркнуто не замечали.

Из чего я сделала вывод, что отношения у нас складывались не очень хорошо. У них. У этих незнакомых людей и той, кем я внезапно стала.

Той, кого утром впервые увидела в зеркале, о которой почти ничего успела узнать за прошедшие несколько часов – едва успела открыть глаза, как велели собираться на похороны.

Я до сих пор даже не выяснила, как ее зовут. То есть меня. Девушку, в чьем теле проснулась сегодня. В чужом городе, судя по фасадам зданий, старинным одеждам на людях вокруг и впряженным в катафалк лошадям – в чужом времени...

– Тетушка, не слушайте вы их, – послышался девичий голос, и прохладная маленькая ладонь легла на мое запястье. – У меня глаз дурной, хотите, прокляну их так, что языки на неделю отсохнут.

Ее я уже встречала сегодня. Девчонка лет тринадцати на вид, невысокая, худенькая, бледная в своем траурном платье, какая-то зашуганная. Чья-то дочь, похоже, бедная родственница. На нее поглядывали так же высокомерно, как и на меня, правда, без злорадства. И, кажется, она единственная относилась ко мне по-человечески.

Она обернулась через плечо – и позади раздался кашель. Мучительный, надрывный, будто кто-то вдруг подавился.

– Эй, ты это брось. В смысле, не надо никого проклинать, этого ещё не хватало, – на всякий случай произнесла я вполголоса.

Ситуация, в которой я очутилась, располагала поверить в любую чертовщину. Если моя душа перенеслась неведомо куда, почему бы здесь и не существовать настоящим проклятьям.

Я оглянулась посмотреть, что там случилось со старухами, да так и застыла, не веря своим глазам.

Вереница одетых в чёрное людей медленно брела по мощеной улице. За ними, через улицу, пестрела красными и белыми ромбами крыша необычного, вычурного дома. Ажурные балкончики, арки причудливой формы окон, лепнина на карнизах и флюгер в виде петуха. Это здание сложно с чем-то перепутать.

И я его точно уже видела, только раньше чугунная ограда вокруг была другой, а у входа висела табличка – в старинном особняке располагался музей. Каждый день разглядывала, стоя на перекрестке в ожидании, когда загорится зелёный. Остановка, с которой я уезжала на работу, находилась как раз через дорогу. А мой дом...

– Мария Николаевна, что с вами? – привел меня в чувство голос чьей-то дочери.

Ага. Мария Николаевна, значит. Мария. Маша...

– Вам дурно? – спросил какой-то пожилой седовласый господин, задерживая шаг.

Спохватившись, я двинулась дальше. Неважно, что произошло и куда я всё-таки попала. Сейчас это моя реальность. И момент совершенно не подходящий чтобы паниковать и вообще привлекать лишнее внимание. В конце концов, у людей горе. Похороны.

И у меня, вернее, той, за кого меня принимают, тоже. Хотя в искренней любви моей предшественницы к покойнику возникали большие сомнения.

Во-первых, это был старик. Мертвеца я разглядывать не стала, но лохматую седую бороду и солидный живот невольно успела заметить. А я в новом теле выглядела лет на двадцать с небольшим.

И даже не это главное, ведь любви все возрасты покорны. Но вот что при каждом моем неловком движении ребра отзывались резкой болью, а на бедре чернел обширный синяк... И другие, поменьше, уже пожелтевшие, виднелись на шее и подозрительно напоминали следы пальцев. Падением с лестницы такое не объяснить.

Догадка, что покойник бил свою молодую жену, подтверждалась случайно подслушанным еще утром обрывком разговора. Фразой, шепотом брошенной мне вслед: "мало он ее уму-разуму учил". Нетрудно понять, какие подразумевались уроки.

Я машинально поправила высокий воротник платья. Странное чувство: в том, что эту женщину били, виновата не я, меня тогда вообще тут не было, а стыдно почему-то мне. В прошлой, нормальной жизни на меня никто никогда не поднимал руку. Да и мужа никакого не было, развелись давным-давно.

С тоской взглянув на чёрную карету, я подумала – может, все исправится само собой? Открою завтра глаза – и окажусь в своей постели, увижу за окном знакомые многоэтажки, асфальт, машины и нормально одетых людей, а не вот это все. Это окажется сном.

Но пока что оставалось чересчур реальным, и с этим приходилось считаться. Меня принимают за другого человека, если вдруг начну доказывать, что очутилась в другом теле, в лучшем случае покрутят пальцем у виска.