Дитя Первородного Источника

Глава 2. Можно ли считать Цинлуна стихийным бедствием

Может быть не совсем понятно, почему такой прекрасный и талантливый мальчик, как я, ввязался в столь опасные начинания, что в своём мире, что в Лианьюй. На самом деле я бы с удовольствием ел пирожные в кафе, играл в консерватории на флейте, катался с Шиэр на аттракционах и даже не задумывался бы о том, где мне в одиннадцать лет заработать денег, чтобы сестра не умерла с голоду. Да вот не сложилось.

Отец перешёл кому-то дорогу, этот «кто-то» не пожалел детей и поджёг наш дом. В результате погибли родители, старший брат, выпускник военного училища, самый дорогой для меня человек, и новорождённая сестрёнка. Каким чудом мне удалось почуять дым и проснуться, схватить в охапку Шиэр, с которой мы спали в одной комнате, выскочить с ней в окно и бежать, куда глаза глядят, не разбирая дороги, одному дьяволу известно. В богов с того дня я не верю. Мне было восемь, сестре пять. Я был ужасно напуган, опасаясь, что нас ищут и обязательно найдут в этом городе, а значит, неминуемо уничтожат, и ведомый этой мыслью пробрался с Шиэр на грузовой корабль, который увёз нас аж на другой континент.

Несколько раз нас едва не обнаружили, но страх заставлял быть искусными в играх в прятки. Мне даже удавалось дважды украсть еду, но до места мы всё равно добрались едва живыми. В портовом городе мы скитались какое-то время, я то попрошайничал, то подворовывал, а ночевать и вовсе приходилось в чистом поле. Тогда же я умудрился умыкнуть флейту у какого-то раззявы, и эта тонкой работы прекрасная вещь стала единственной моей отрадой после сестры, которую я с таким трудом спас, а теперь рисковал потерять из-за голода. В итоге я принял решение перебираться ближе к столице и тогда же использовал последнюю долю своего везения. Какой-то торговец подобрал нас по дороге в центр, накормил и позволил ехать в его повозке до конца пути. Он не причинил нам никакого вреда, хотя мог, и более того, кажется, жалел нас. Но брать на себя ответственность за сирот не пожелал, да я и не настаивал.

На окраине, не очень далеко от рыночной площади, мы обнаружили лачугу, давно покинутую жильцами. Дырявая крыша показалась нам лучшим выбором, чем отсутствие оной, и так полуразвалившаяся халупа стала первым нашим пристанищем на новом месте. Я не мог позволить себе дать слабину, наплевав на возраст хватался за любую работу, даже самую тяжёлую, а потому, несмотря на голод, моё тело росло, и хоть выглядело хилым, силы в нём прибавлялось день ото дня. Я подлатал крышу, выправил и утеплил стены, за год научившись всему понемногу, и жить стало чуточку лучше. По вечерам играл сестре на флейте и радовался, что отец заставлял меня посещать уроки преподавателя через «не хочу».

Флейта же и кормила нас чаще всего. Миловидному мальчику с огромными синими глазами и невероятно талантливой игрой охотно подавали милостыню, вот только от конкурентов приходилось бегать регулярно, но иногда они всё-таки догоняли, а значит, день проходил впустую. С благоволения судьбы мы протянули в страшной нищете три года. Изнеженные дети, белоручки, никогда прежде даже не подозревавшие о том, откуда появляются накрахмаленные простыни и горячая еда, мы вдоволь вкусили превратностей сиротской жизни на улице. Сестра храбрилась, жалела меня, понимая, из-за кого мне приходится уходить каждое утро и приползать вечерами, едва волоча ноги, то измотанным, то побитым, но всегда с какой-нибудь скудной едой в узелке.

Едва мне исполнилось одиннадцать, она заявила, что достигла того возраста, в котором начал работать я, а значит пришло ей время помогать мне. Неимоверных усилий, всего красноречия и харизмы стоило мне уговорить её дать хотя бы ещё один год времени. Я не чаял на самом деле найти решение за этот год, чтобы избыть необходимость ей работать, но сама мысль о том, чтобы допустить подобное, была для меня невыносима. Эта хрупкая фея, в которой едва душа держится, на которую и так свалены все нехитрые хлопоты по хозяйству, из-за чего некогда белоснежная бархатная кожа рук огрубела, ещё и работу на себя хочет взвалить? Ну уж нет.

Так думал я, не имея никакого плана и чётких мыслей, только быстрые ноги, сильные руки и восхитительную флейту. Когда инструмент пал смертью храбрых, я отчаялся вовсе. Но судьба сжалилась-таки надо мной, бликом солнца указав на яшмовую бусину, ярким ароматом невиданных пряностей заманив в Безликие врата. Разумеется, я не стал отказывать духу, предложившему мне такую выгодную сделку, сколь бы ни была опасной эта работа. И я ни разу не пожалел о принятом решении. Пусть каждый день мне приходится спускаться в сырой и страшный «подвал», рассекая руку наискось, пусть я рискую умереть и не увидеть улыбку сестры вновь, я обязан делать это. Потому что на лице Шиэр появился наконец румянец. Потому что впервые за три года она надела красивое платье и прыгала от радости, как малое дитя. Потому что если работа в Лианьюй будет продвигаться также хорошо, как сейчас, я смогу даже нанять учителя, а может, и вовсе определить сестрёнку в хороший пансионат. Было бы замечательно. Жаль, что планам этим не суждено было сбыться.

Пожалуй, пора вернуться к более привычной мне манере изложения текста от третьего лица. Так я чувствую себя летописцем, повествующим о доблестном и великолепном герое, прекрасном и благородном, не страшащемся опасностей и покоряющим сердца повсюду, где бы ни появился. Приятно, знаете ли.

После того, как награда за работу в благодарность от жителей Чистилища стала для Рёку обыденностью, голод остался в прошлом, а деньги начали стремительно накапливаться, он намекнул сестре, что не плохо было бы перебраться из их лачуги в дом получше. Шиэр радостно повисла у него на шее. Мечта о нормальной кровати, умывальнике и настоящих стульях все эти годы теплилась в её душе.