Длиной в неизвестность

Шаг четвёртый. Потеряться без тебя.

Дни шли за днями.

В минуты отчаяния Тору больше всего хотел прильнуть щекой к лицу смерти. Морщинистая холодная кожа не страшила, но была надеждой на избавление от измучившей сердце тоски. Тору смотрел в зеркало и не мог сказать, о чём говорило его лицо: посиневшие мешки под глазами не выражали ничего, кроме усталости, а губы непременно должны были прошептать что-то обидное и горькое. Тору мечтал о том, чтобы смерть обняла его прямо в кабинке туалета со сломанным замком. Он хотел сейчас же перестать видеть своё отражение среди бликов пробирающихся с улицы солнечных лучей.

Аудитория была наполовину пуста. Тору посмотрел на часы, затем вышел за дверь и перепроверил номер. Руки по-прежнему были влажными, поэтому тетради обложками липли к пальцам и сохраняли на себе их плетёные отпечатки. Он до сих пор не мог привыкнуть к шуму университета: к чужим низким голосам, манере говорить быстро и много, не церемонясь и не боясь задеть случайно брошенной грубостью. Холодный неоновый свет, становился всё более давящим, от подкрадывающихся мыслей кружилась голова и дрожали пальцы.

Школьные годы давно остались позади, но воспоминания о детстве до сих пор вызывали тошноту. Стоило окружающей атмосфере хоть на пару шагов приблизиться к уже знакомой обстановке, как тело становилось ватным и неповоротливым – Тору с удовольствием взял бы в аудиторию только свой интеллект, оставив оболочку за дверью. В голове, будто сорвавшаяся с цепи собака, пробежала короткая, но очень меткая мысль: если Юра не придёт в аудиторию в ближайшее время или решит проспать первую пару, Тору умрёт от потери крови, искусав губы и оборвав заусенцы. Он не выдержит одиночества. Не в этот раз.

После встречи в метро они с Юрой заметно сблизились: стали вместе сидеть, вместе выходить из университета и даже гулять. Поначалу Тору было тяжело мириться с присутствием рядом кого-то чужого, но позже Юра стал казаться всё более близким и за несколько недель уверенно перешёл от «раздражающего шумного знакомого» к «почти лучшему другу». С Юрой было удобно и хорошо: по крайней мере, Тору не приходилось задирать голову, чтобы с ним поговорить.

Т: /ты приедешь??/

Т: /где ты сейчас?/

Преподаватель вёл занятие так, будто ничего не произошло, но внутри у Тору поднималась буря. Почему Юра решил оставить его одного именно сейчас, когда он так отчётливо чувствовал приближение панической атаки? Всё начнётся заново: судорожное дыхание, клокочущее сердце и почти непреодолимое желание перешагнуть оконную раму.

Юра не ответил на сообщения и спустя тридцать минут. До перерыва оставалось всего ничего, но Тору изнывал от беспокойства и нетерпения. Его лицо, казалось, слилось с халатом, выступая на нём лишь бусинами чёрных глаз и небольшим возвышением носа. Руки цеплялись за угол стола, пальцы дёргали пуговицы и сжимали ручку, пока она с хрустом не разлетелась на две одинаково острые части. Тору испуганно моргнул и отбросил от себя прозрачный пластик: точно так, будто кому-то неопределённо близкому сейчас вырывали позвоночник. Он зажал между пальцами стержень, покрутил его, пробуя тактильно распознать вкус чернил, и согнул податливый пластик — терять было совершенно нечего: чернота просветлела, напряглась и окрасилась в серо-синий.

Дверь открылась, сквозняк зашевелил листы; жалюзи захлопали, аплодисментами встречая вбежавшего в аудиторию человека. Тору поднял глаза, моргнул и ещё раз вгляделся в приближающееся лицо. Юра. Несомненно, это был Юра.

— Придурок какой-то бросился, – он небрежно кинул на стол худую тетрадь и обрубок карандаша, – ну хочется сдохнуть, пусть дома дохнут, а. Привет, кстати. Как тут, много чего пропустил?

А сердце Тору пропустило удар. За ним – ещё один, более болезненный и тяжёлый. И не разобрать: всё-таки начавшаяся паническая атака или сбрасывающееся напряжение.

— Я писал тебе, – вскользь упомянул он, болтая согнувшимся почти пополам стержнем, – нет, ничего важного. Что-то пишем, не знаю. Никто не понял ничего, наверное.

— Да я без связи, зарядка села, – небрежно отмахнулся Юра.

От него пахло мятной жвачкой и грубым парфюмом: такой обычно носят неотёсанные бородатые мужчины, считающие позорным уступать места пожилым и беременным. Капельки пота, поблескивающие у Юры на лбу и над губой, дарили Тору необъяснимое, но отчётливо ощущаемое чувство безопасности и спокойствия. Пока они находились на его коже, ничего плохого не могло произойти. В этих каплях, как в околоплодных водах, притаилась надежда на то, что однажды руки перестанут рефлекторно впиваться в столешницы и стулья, а пальцам не придётся дрожать перед дверями университета – рядом с Юрой в это удавалось поверить.

— Кстати, дашь свою? – Юра, оторвавшись от конспекта, взглянул на Тору и натянуто улыбнулся. – Да чего ты, Акияма-кун, напряжённый-то такой?

— Не называй меня так, – Тору вытянул из рюкзака белый провод и отдал его Юре. Ассоциации с приторным «Акияма-кун» вызывали стойкое отвращение.

Юра с благодарностью кивнул, потянулся к розетке и в следующее же мгновение зашёлся приступом кашля. Тору казалось, что из него самого выбьет весь воздух: каждая клетка сотрясалась под тяжёлый звук чужих вздохов. Он протянул Юре бутылку воды, но тот по-прежнему беззаботно махнул рукой, в абсолютном спокойствии ожидая окончания приступа.

— Я в детстве бронхит не долечил, – когда кашель стих, объяснил Юра и, потирая запястьем грудную клетку, ловко открутил крышку бутылки. Он сделал жадный глоток – кадык плавно подпрыгнул, а губы — плотнее сжались вокруг горлышка.

Тору неуверенно оглянулся. Несколько пар глаз, натыканных по периметру аудитории, смотрели на них с непониманием.

— Оно уже не первый год так, поэтому не смотри на меня, как на прокажённого, – посмеялся Юра, – хотя ты особо не брезгуешь. Японцы выглядят брезгливыми, кстати.

— Все японцы разные, – ответил Тору, бессовестно блуждая в своих мыслях. На самом деле, он был ужасно брезгливым.