Длиной в неизвестность

Шаг пятый. Наше вечное лето и моё откровение.

— Я думал, что больше не увижу тебя, – опустив взгляд, сказал Тору. – Почему мы не виделись так долго?

— Встретимся, если захочу. И если ты не будешь таким унылым, – бодро ответил Юмэ, – мне нужно было...поработать над визуализацией. Я держу обещания, вообще-то. А ты пока расскажи, что случилось и почему ты теперь ещё более кислый, чем раньше.

— Ойкава-кун при всём классе начал читать мои неумелые стихи.

— И ты злишься на него?

— Я злюсь на свои стихи, – ответил Тору, – и на него тоже, конечно.

— Прочти что-нибудь, – попросил Юмэ, – небольшое, не люблю стихи.

— Я не пишу на английском, – объяснил Тору, – только на японском и на русском.

— Давай на русском.

Тору напрягся, вспоминая свои стихи. В голову не приходило ничего стоящего, и он раздосадовано выдохнул.

— А ну давай, – потребовал Юмэ, – а то я всерьёз подумаю, что этот твой...как его, какой-то там «...кава» не зря смеялся.

Услышать насмешку от Юмэ было больнее, чем от диковатого Юити, поэтому Тору подошёл к задаче серьёзно. Он прочёл несколько строк из последнего стихотворения.

«Без тебя пятый год, как вечность

В очертании бури снежной.

Ты простишь мне мою беспечность

И себе бы простил, конечно»

— Ты неплох, – задумчиво сказал Юмэ, – ты же знал? Решил похвастаться?

— Вовсе нет, – возразил Тору, – тебе правда понравилось?

Похвала разлилась по сердцу нектаром.

— Я мало что понял, – силуэт Юмэ опустился на пол и сел, прислонившись к стене, – но там, вроде бы, даже ритм сохранен. Звучит хорошо, как мне кажется. Я в стихах что-то смыслю, хоть и не много и не очень-то хорошо.

— Танака-сэнсэй предложил мне вступить в литературный клуб, – вспомнил Тору.

— А ты?

— А я сбежал, сказав, что подумаю, – признался он, – мне теперь даже думать о нём стыдно.

— Ты так много думаешь, – сказал Юмэ, вздохнув, – читать стихи стыдно, общаться с людьми стыдно. Когда моешься, зажмуриваешься? – посмеялся он.

— Я, – пробубнел Тору, но, опомнившись, продолжил чуть громче, – нет, просто... Так же правда стыдно. Я подарил ему свою ручку.

— Ручку? Обычно дарят руку и сердце.

— Ручку, – Тору хлопнул себя по лбу, – какой же позор, Ками-сама, – простонал он. – Мне нужно перевестись в другую школу.

— А ведь ты наверняка когда-нибудь девушку найдёшь, – сказал Юмэ. Голос его звучал измождённо, – вы до старости проживёте непорочными душами?

— Не найду, – категорично ответил Тору, – проживу жизнь в одиночестве.

— Как грустно, что я не вхожу в твои планы, – нарочито опечаленно сказал Юмэ, – а я-то, дурак, думал, что мы стали так близки. Я рассказал тебе так много, почти как... – он вдруг осёкся, но вскоре продолжил, не давая возможности спросить, – а ты даже не видишь меня в своём будущем.

— Ты же не девушка, – всерьёз оправдался Тору, – я не могу на тебе жениться.

— Ты сказал «не могу», – Юмэ немного повеселел. Тору стало спокойнее – переживать чужое расстройство было тяжелее собственного. – Но не сказал «не хочу».

— Я не имел в виду...

— Ты покраснел, я же вижу, – Тору рефлекторно закрыл лицо и уши руками. Он, находясь в полном замешательстве, отвернулся от смеющегося Юмэ и не знал, что ответить на странное замечание.

— Ладно, ладно. Я обещал показать кое-что.

Юмэ поднялся на ноги и в следующую секунду с комнатой стало происходить что-то необъяснимое: Тору глупо уставился на позеленевшие стены, исчезнувшую лампочку и покрывшийся травой пол. Через мгновение стены будто растворились, сменившись уходящим вдаль пейзажем. От прежней комнаты осталось лишь стекло, отделяющее Тору от Юмэ. Оно растянулось в ширину, не давая возможности выйти за его пределы и увидеть друг друга.

— Ну как? – спросил Юмэ.

Тору огляделся: за его спиной стоял невысокий домик на два этажа и щуплый чердак – от запылённых окон и выцветших деревянных панелей веяло стариной и уютом. Дом открывал вид на просторное поле и скромный сад: цветущая сакура и берёзы? Мать не раз говорила о берёзах, как о главных российских деревьях, а сакура считалась одним из символов Японии, поэтому Тору был удивлён, увидев их здесь.

— Я подумал, что твоей японско-русской душе понравится такой сад, – добавил Юмэ, – можешь подойти и посмотреть. И в дом зайти можешь, и по полю побегать босиком.

— Это ты сам сделал? – спросил Тору, с восторгом оглядывая просторы. – Визуализация?

— Она самая, – гордо хмыкнул Юмэ, – всё сам. А ты пользуйся случаем и моей добротой и талантом.

Тору неуверенно кивнул и сделал шаг. Трава щекотала босые ступни, попадала под штанины и вызывала неконтролируемый смех.

— А мы где? – спросил Тору, двигаясь в сторону дома. – Я не знаю такого места.

— Я бы хотел жить здесь, когда стану стариком, – ответил Юмэ, – тихо и спокойно. И красиво, мне кажется. И никакого лишнего шума. Всё как ты любишь, мистер «не-могу-жениться-на-своём-друге».

Тору шагнул на деревянную ступеньку, ведущую к крыльцу дома. Пол скрипнул под ногой, и звук прошёлся по коже мурашками. От стен пахло древесной свежестью и лаком – запахи были настолько натуральными, что можно было забыть о том, что всё происходило во сне. Тору приоткрыл дверь и заглянул внутрь: на полу был расстелен ковёр, стены украшали многочисленные картины и, что ему особенно приглянулось, пустые рамы.

— Да, кстати, – сказал Юмэ, подойдя ближе. Стекло двигалось вместе с ним, но Тору настолько привык видеть мир через матовую поверхность, что почти воспринимал его частью пейзажа. – Эти рамы для твоих картин. Повесишь в следующий раз.

Тору растерянно уставился в стену. Юмэ в самом деле создал это для него?

— Если ты научишь меня.

— Да тут и уметь нечего, – ответил Юмэ, – перед сном посмотри на эти картины, чтобы запомнить, и думай о них, когда будешь засыпать. А потом представь их уже здесь. Я, в принципе, всё это так и создаю.