Длиной в неизвестность

Шаг десятый. Мы дышим одними лёгкими.

— Тору, – протянув гласные, Юра пощёлкал пальцами перед его лицом. Тору нахмурился и отвернулся. Голова закружилась. Вокруг не было ни Дримленда, ни потеплевшего стекла, ни отпечатавшихся на земле следов велосипедных колёс – только город, привычная чёрно-серая Москва и белая макушка Юриной головы.

— Лучше на звёзды посмотри, – вяло пробубнел Тору. – Кассиопея. Мне так нравится.

– Ты болен, кажется, друг мой.

Тору помотал головой. Не потому, что был лжецом, нет. Он действительно едва осознавал произносимое, но мог с уверенностью сказать, что это была какая-то бессвязная чушь. Никакой болезни у него не было, вся жизнь представлялась лишь лёгким недомоганием, от которого рано или поздно взвоет даже самый упрямый боец.

— Когда ты последний раз ходил не с таким обречённым видом? – спросил Юра, испытующе глядя на Тору. Под таким напором хотелось отвернуться и запрятать тело под скамейку. Может быть, даже позволить ей въесться в спину. – Ты когда-нибудь общался с людьми, не делая такое лицо, будто тебе все должны?

— Когда такое было? – поинтересовался Тору, попытавшись нащупать в кармане пачку сигарет. «Я же точно стащил их со стола», – подумал он, разочарованно вздохнув.

— Да даже сейчас! Ты меня провоцируешь? Я чувствую себя так, будто пытаюсь оживить то, что давно сдохло, – выпалил он, вплотную придвинувшись к Тору, – я не прошу меня боготворить. Но хотя бы общаться со мной, не делая одолжение, можно? Поцеловала тебя она, и что? Ну я бы поцеловал, и что? Просить прощения, что не твой Танака-сэнсэй, да? Случившееся случилось, ты можешь выбирать: отпустить или намертво вцепиться, и ты почему-то всегда выбираешь второе. Почему?

Тору посмотрел на него, улыбнулся вымученно и коснулся сухих губ своими. Происходящее имело смысл: от него пахло алкоголем, в глазах отражались блики фонарей, а Юра… А Юра сейчас смотрел нечитаемым взглядом – таким, что Тору казалось, что он по несчастливой случайности забрёл в очередной сон. Его могли оттолкнуть или притянуть ближе, но любой поступок оставался бы чем-то периферийным и едва уловимым.

Целовать Юру было приятно, щекотно и весело. По-дружески уютно и гораздо удобнее, чем Киру. Совсем не похоже на стеклянное бутылочное горлышко. Юра сидел так, неподвижно и крепко, будто врос в скамейку расплавившейся кожей, сжимал и разжимал губы, пробуя поцелуй на вкус, а потом резко изменился в лице: замешательство, растерянность и смущение сменились привычным ободряющим спокойствием. Он тяжело выдохнул и стал похож на «Бог с тобой, с больными не шутят». Тору положил ему на плечо влажные пальцы и сжал проступающее наружу тепло.

Он ждал, что сейчас Юра точно ударит, скажет что-нибудь до боли обидное и грубое, назовёт сумасшедшим или заставит извиняться и кровью заглаживать вину, но ничего не происходило. Не произошло и спустя несколько минут: они продолжали сидеть рядом друг с другом – вовсе не разозлившийся Юра, дрожащий от холода или волнения Тору и его рука, скучающая на жилистом плече.

— Сволочь ты настоящая, – смягчился Юра, вновь шумно откинувшись на спинку скамейки.

— Такие скамейки делают для поцелуев, – добавил Тору.

— Ты же вообще меня не слушал, да?

Его серьёзность выглядела тревожной и напряженной: будто выглаженная белая рубашка, натянутая на растолстевшего за год подростка. Такого Юру Тору не знал. Это был вовсе не Юра – сейчас он отражал то, что видел перед собой.

Ему попросту показалось. Поцелуй показался, блики в глазах и глупый диалог про кривые скамейки. Но фантазия была приятной и ненавязчивой. У таких, как Тору, не шептались за спиной, таким, как он, не угрожали расправой. Таким, как он, не запрещали любить и воспитывать детей и именно поэтому Тору со временем потерял искренность всякого любовного интереса. Юра был прав: из множества вариантов он упрямо выбирал самый тяжёлый. Если ситуация не требовала сопротивления и борьбы, она сразу теряла значимость в его глазах.

Запахи этой борьбы, точь-в-точь как те, которые описывали герои войн, делали его жизнь сносной, но очень затянутой. Тору поднял взгляд к небу. То ли в неловкости, то ли в попытке зацепиться за вечное – последнее, что держало его в настоящем моменте.

Сейчас Тору не желал умирать, но не препятствовал бы мчащейся на него фуре. Вместе с телом он оставил бы мучившую его тяжесть, смог бы подняться над землёй невидимым холодным облаком, сохранившим внутри себя следы того, что долгие годы нестерпимо болело.Тору стал бы минутной жалостью и поводом поразмыслить о смыслах и целях. Всё вновь и вновь приходило к тому, что ему придётся стать полезным - чуть меньшим, чем жуком, но чуть более совершенным.

Реинкарнации Тору боялся. Если ему в самом деле суждено стать жуком, а после – ещё несколько раз пройти свой путь до извлечения уроков? Какой урок хотела преподать жизнь? И почему она забирала так много сил, не оставляя их на поиски скрытых смыслов?

Он посмотрел на Юру: стал бы Юра спасать его? Если бы они умерли в это же мгновение, кто писал бы им эпитафии? На пьяную голову Тору старался остерегаться мыслей о смерти. То, что казалось ему желанным, под градусом представало уродливым и безобразным. За смертью пряталось ещё больше решений, которые нужно было принять, ещё больше времени, которое нужно было потратить, и всё равно прийти к одному.

— Ты не злишься? – наконец нащупав в кармане заломы полупустой пачки сигарет, он выудил одну и, зажав фильтр между зубами, оглянулся в поисках зажигалки.

— Злюсь, – сухо ответил Юра, чиркнув колёсиком. Контрастно яркое пламя разбило сгустившийся между ними воздух.

— Ты всё равно так хорошо меня знаешь, – Тору выдохнул дым в сторону, мутное облако ненадолго рассеяло темноту, а затем так же спешно исчезло, растворившись в фонарных отблесках. – Мы дышим одними лёгкими.

— Только я не курю, – добавил Юра.

— Только ты не куришь, – кивнул Тору, вяло играя с дымом, – и я до сих пор удивляюсь. Гадкие какие, вот же.