Длиной в неизвестность

Шаг одиннадцатый. Две птицы.

— Юр, – Тору потряс спящего Юру за спрятанное в одеяло плечо. В ответ он услышал недовольное мычание. – Юр, вставай!

— Да куда ты орёшь с утра? – Юра открыл глаза, выражающие недоумение и нежелание видеть разлитый по комнате яркий свет. – Спи.

— Юр, вчера что было? – спросил Тору, едва не задыхаясь в собственном голосе. Пересохшее горло горело.

— Морда твоя обнаглевшая, – Юра не выдержал: приподнялся над подушкой и стукнул ей Тору по голове. Больно не было. Тору вряд ли мог почувствовать хоть что-то через броню нарастающего в груди напряжения. – Напились мы вчера, что непонятного? Не пил никогда ничего крепче чая?

Нащупав рукой нечто около дивана, Юра поднял в воздух звякнувшую пустую бутылку.

— Рашн водка, – он поморщился и отставил алкоголь в сторону.

— А почему мы..?

— А куда тебя класть надо было, на коврик в прихожей? Или там на лавке оставить? Ты и так еле языком ворочал к ночи. Не пил, а пьянел - вот и улетел. Я потом рядом лёг, чтобы с твоей тушкой безжизненной не сотворили чего, – пробубнел Юра, вяло садясь на диване и шумно потягиваясь. – Неблагодарный ты, гад. Я тебе Курилы припомню.

Тору хлопнул себя по лбу.

— А вот куда трусы твои делись, я не знаю, – задумчиво сказал Юра, подняв общее одеяло. – Спроси там, как проснутся.

— Я? – Тору сглотнул. На языке стало горько, в груди потяжелело. Даже думать о таком было унизительно. Каким же жалким он себя чувствовал – хотелось плюнуть себе в лицо.

— Ну давай я, – посмеялся Юра. Тору моргнул несколько раз, пока улыбка окончательно не стёрлась из памяти. – Что-то вроде «Ребят, тут мой друг, с которым я проснулся под одним одеялом, бельишко потерял», да?

— Ну Юр, ну не смешно, – выдохнул Тору, но уже менее напряжённо: худшего не произошло. Меньше всего Тору хотел познать другого человека во время попойки. Голова гудела от мысленного шума, а тишина дома давила на виски.

— Я больше никогда пить не буду.

— Ты мне вчера какой-то трактат на японском рассказал, – вспомнил Юра, похлопав Тору по плечу. Футболка съёжилась, плечо напряглось, кожа покрылась мурашками. У Юры были ужасно холодные руки, лёд пробирался через ткань – совсем как покойник.

— Мне даже страшно стало, что у тебя настройки до заводских сбились.

— Я больше ничего не сделал? – боясь услышать ответ, спросил Тору. Лучше бы Юра соврал. Да, пожалуйста, пусть он соврёт. – После того, как мы смотрели на звёзды.

— А что ты бы хотел сделать? На что твоей трезвой голове не хватает смелости?

— Ответь, – протянул Тору, чтобы убедиться, что всё то, о чём он мог бы пожалеть, ему в самом деле привиделось.

— Ну я же полностью одет, так что можешь ни о чём не беспокоиться. И девчонки к тебе не подходили, вроде бы. Не помню.

Юра вдруг закашлялся. Он стукнул себя по груди, что-то невнятно сказал, добавил жестами и вышел из комнаты. «Похмелье, – подумал Тору, – а у меня нет, хотя думал, что вообще не проснусь». Удивительно быть самым пьяным человеком на вечеринке и самым бодрым - после.

Юра вернулся в комнату спустя несколько минут. Вид у него был жуткий: будто не с кровати вскочил, а прямиком из могилы. Сам Тору наверняка выглядел не лучше, поэтому промолчал.

— Нашёл, – вдруг сказал Юра и посмотрел вверх. Тору повторил, уставившись на люстру. Трусы на ней смотрелись органично. Они напоминали ему крылья забившейся в оконную раму ласточки. Так же банально, как в фильмах.

— И как это?

— Не помню. Вообще почти не помню, что мы делали вчера. На улице ты был в трусах. А ещё ты целовался с Кирой.

— Юр, зачем? – измученно простонал Тору. Он почти забыл о случившемся и старательно игнорировал то, что могло напомнить ему о девушке, укравшей его первый поцелуй.

Её грудь была такой же мягкой, как подушка, но меньшего размера. К подушке хотелось прижиматься ещё и ещё, но не к Кире. Он снова сравнивал её с вещами: бутылочное горлышко, подушка… Нехорошо.

Тору оделся и привёл себя в порядок. Он выглядел лучше, чем мог ожидать: о прошедшем вечере говорили лишь замедлившиеся мысли – в борьбе с тревогой многие пути вели к алкоголизму. Его мать выпивала редко, но метко. Почти не пьянела, тогда как он едва стоял на ногах.

Мать.

Тору с ужасом схватил телефон: заоблачное число пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений. Домой лучше было не приходить. Вероятно, его уже искали в моргах, полиции и больницах. Ещё вероятнее, что о его безответственности знали все родственники и знакомые. Возможно, ему – на всякий случай – заказали участок на кладбище. Купили костюм. Красивый костюм и белую рубашку. «Он хотел быть врачом», – и мать, может быть, решит похоронить его в медицинском халате.

— Вы живы? – дверь распахнулась, шумно врезавшись в стену металлической ручкой. От громкого звука Тору вздрогнул и, едва не выронив из рук телефон, оглянулся.

В проходе стояла Кира. Увидев её, он почувствовал, как заалели мочки ушей, и к лицу прилила кровь. Неловкость повисшего в воздухе молчания пронзила пространство комнаты. Кира неуверенно шагнула внутрь: по-видимому, ей было также не по себе. Помнила ли она о произошедшем? Чувствовала ли на себе отпечаток нелепого поцелуя?

— Живы, – первым откликнулся Юра, – а вы?

— С трудом, – ответила Кира. – Я так-то по делу, поэтому…в общем, Тору, – она посмотрела прямо на него – Тору сразу же захотел зажмуриться и вновь заснуть. – Юр, оставишь нас?

— Ухожу, ухожу, – Юра пожал плечами и, захватив с собой поникшую полупустую бутылку, вышел из комнаты.

В этот же миг Тору пожалел, что не вцепился ему в ноги и не заставил остаться. Он согласен был заплатить Юре или обязаться до пятого курса делать за него рефераты, чтобы тот спас его от позора, но побежать сейчас за ним означало признаться в собственной трусости.

Тору смотрел на закрывшуюся дверь, пытаясь избавиться от остатков надежды. Казалось, что ручка вот-вот опустится, а задорный голос скажет, что пошутил, что не может позволить у себя за спиной интрижки и поэтому сам пришёл послушать и всё узнать. Но дверь молчала. Молчала вся умершая и обернувшаяся прахом комната. Говорила только Кира, которую меньше всего хотелось слышать.