Дневник Анны

Эпизод 160. (31 марта).

Ну вот, и догнала я своими записями те дни, что пропустила, теперь пишу четко про прошедший день. Жизнь наша повеселее стала, как у нас двое мужчин появились. Только на бабушку обижаюсь, странная она стала какая-то, как будто боится чего-то. Вроде все на поправку идут, Михаил, который будущий царь, уже встает, с нами за одним столом ест, но слабый еще. Бабушка хмурится, один раз слышала, как ругала она Годунова, что за счет малых детей возвышение своей семьи планировал. Я и спросила, в чем дело. Она и ответила.

- Боялся он Романовых. Шуйские, конечно, ближе родня к династии Рюриковичей, но не было в них силы, способной Россию за собой вести, поэтому, даже шапку Мономаха получивши не удержали и плохо закончили. Константин Муромский, отец Михаила, сам устранился от дележа. Остались Романовы и Годунов. По женской линии родня. Романов, Федор Никитич, и был объявлен в завещании последнего Рюриковича, Федора Иоанновича, как его преемник, брат двоюродный, по матери. Но есть такой негласный обычай. Если наследует кто престол не по прямой линии, то должны его все родовитые люди трижды попросить, он первые два раза отказаться должен, смирение свое показать. Вот, Романов и отказался, и брат его, и Василий Шуйский, а Годунов, самый захудалый царские реликвии и схватил, а потом уже организовал народное шествие, себя на трон сажать. Когда казной распоряжаешься, и не то сможешь. Но опасался. И из-за этого страха Романовых и извел. Чересчур смел был Федор Никитич, не уехал из Москвы в вотчину, как Шуйские сделали, мозолил глаза Годунову, вот, тот и извел всю фамилию. И детей малых не пощадил. Раньше я все негодовала, что сына Годунова, Федора, тоже отрока 17-ти лет убили, а теперь поняла, что это кара за отца. «Аз воздастся» в писании сказано. Зачем надо было бабу в монахини подстригать и от детей малых мать отрывать? Что бы она сделала? Сидела бы тихо, детей растила. А он младенцев, малолетних, в тюрьму, на север, на Белое озеро. Вот и получил самозванца на шею, и гибель детей своих. Господь все видит. А Федор-Филарет теперь свое получит. Через сына править будет, если не уморят поляки, конечно. Только бы здоровья отроку хватило до свадьбы дожить и наследников породить, что бы продолжилась династия. Вот так-то.

Задумалась я над бабушкиными словами. Получается, история по бумагам одна, а по правде совсем по-другому выходит. Но то, что будущий царь здоровьем слабоват, заметно. Долго в себя после болезни приходит. Еле-еле до сеней ползает. За старшего Михаила уцепится и ползет. А тот еще тоже слаб после кровопотери, да и с даром выложился, это для чародеев хуже ранения. Есть дар, и рана сама быстрее заживает. А бабушка все еще не дает ране закрыться, тревожит, нагноения боится. Я, по ее совету, из своей старой шали повязку Михаилу сделала, что бы раненую руку носить, так она спокойно, как в люльке лежит, рану не беспокоит. Так хотелось с ним опять спокойно поговорить, видно, знает много, но только бабушка ни на минуту не оставляет меня с ним наедине. Только заговорим, тут же появляется, и все по делу. То говорила, что мы с ним еще и словом не перемолвились, то слова сама не дает сказать. Боится чего? А чего бояться, какие приличия соблюдать, когда мы с ним в одной комнате, считай, спим? Другой-то нет! Вот, сегодня урвала минуточку. Бабушка свои старые записи достала, которые делала в девичестве, когда ее еще прабабушка учила ведовству, на столе разложила, новшество европейское, дорогое, очки, надела и читает. Михаил Романов прогулялся, и уснул. Слабенький. Михаил уложил друга и на улицу вышел, посидеть на солнышке. К нему Гашка подошла, о чем-то они разговорились. Похоже, об охоте. Я шаль накинула и вышла, тепло, снег сошел, солнышко пригревает. Хорошо. Села на ту же лавочку, на другой конец, что бы приличия соблюсти, и спрашиваю, что из стихов иностранных он читал, и какие ему больше нравятся. Он и отвечает, что читал много, стихи ему французские не очень нравятся, он больше Шекспира уважает, но у него все на Аглицком. Жаль, что я его не знаю. И он прочитать мне не может. Только на французском. И прочел, Ронсара, сонет к Марии.

Je vous envoie un bouquet que main

Vient de trier de ces fleurs epanouies;

Qui ne les eut a ce vepres cueillies,

Chutes a terre elles fussent demain…

Все стихотворение до конца дочитал. Оказывается, совсем оно по-другому звучит, когда его мужчина тебе читает.

(Перевод Светлана Командровская

Хочу тебе я подарить букет, цветы собрал, они как миражи,

Цветочек каждый просмотрел, чтоб был он без изъяна,

Спешу тебе их принести, все лепестки красивы и свежи,

А завтра лепестки на землю упадут, и бедные цветы увянут...)

Я поблагодарила, спросила, как он так хорошо запомнил стихи. Михаил и объяснил, что его учитель задания давал, и потом произношение поправлял. Вот и запомнил. Так на всех уроках иностранного языка было. Так что он много помнит, и на латыни, и на немецком тоже. Только не все они приличные, это он потом уже понял, как повзрослел. Оказывается, его латыни с трех лет учили. Надо же, ребенок еще по-русски говорит плохо, а его – латыни учат. Потом – Французскому, после латыни легко было. Потом Немецкому и потом уже Аглицкому. Немецкий тяжелее всего учить было. Аглицкий – легче, может, поэтому он его и знает лучше всех, и читал на нем много, и говорит хорошо. Спросила, чему еще учили, оказалось – географии, истории Европы и России, ну еще математике, физике и алхимии немного, что бы о природе веществ представление имел, астрономии, а русскому не просто, а еще риторике, это наука о том, как правильно речь держать. Надеется, что не пригодится. Сложно это.