Дневник его жены

Глава 8. Просто друг?

В пряных травах покой и услада,

Где сокрыты все тайны миров.

Свежесть рос и ночная прохлада,

Со свободой степных ветров.

Рома просидел тогда у нас до позднего вечера. В его ясных глазах плескалось сожаление от невозможности пообщаться наедине, но папа есть папа. С ним спорить просто бесполезно. Уединение в другой комнате он воспринял бы за личную обиду. Какие же порой взрослые непонимающие. Ведь вроде и сам был молод. Рассказывал же, что за мамой ухаживал. Впрочем, какие там ухаживания. Тот случай, как он ей котёнка на улице подобранного на день рождения приволок, он уже раз сто рассказывал и как тёще — то есть моей бабушке Маше — тюльпанов нарвал на соседской с её домом клумбе. Как собаки за ним гнались и чуть без штанов не оставили. И это не считая того, что баба Зина — та самая соседка — его потом за эти тюльпаны на несколько десятков лет вперёд прокляла. Вот и все ухаживания. А потом армия, из которой мама его два года честно ждала, свадьба и рождение ненаглядной дочурки — то есть меня. А то, что этой дочурке тоже отношений хотелось и внимания своего молодого человека, это уже моего дорогого папиньку не волновало. Рома должен был его целый вечер развлекать, армейскими байками и цитатами из личного опыта.

Уже за полночь стояли мы с Ромкой скованные неловкость на пороге моей двери, прекрасно понимая, что такая долгожданная встреча не удалась. И в душе смятение, и в сердце разочарование, и в голове весна.

— Завтра зайдёшь ещё? — спросила с призрачной надеждой.

— Зайду, — улыбнулся с затаённой грустью.

— А какие ещё планы?

— Хочу ребят наших повидать, а так — никаких.

— Тогда до завтра?

— До завтра, — и Рома, склонившись, нежно поцеловал меня в щёку.

На следующий день он забежал ко мне и мы вместе отправились на железнодорожный вокзал. До прибытия поезда оставались считанные минуты, а я, с трудом сдерживая слёзы, смотрела на такого же растерянного Ромку пытаясь запомнить каждую линию такого родного лица. Обветренные и такие манящие губы. Глубокие, словно бездонное море, глаза. Заострённые скулы с лёгкой щетинкой, которой так и хочется коснуться: проведя сверху вниз, и, задержавшись на волевом подбородке, зафиксировать в памяти до покалывающей дрожи в подушечках пальцев. Как же мне не хотелось его отпускать. Как же не хотелось. В тот момент мне казалось, что с его отъездом моя жизнь потеряет всякий смысл. А зачем мне эта весна без него? Зачем слышать журчание ручьёв и пение птиц? Зачем видеть пробивающиеся сквозь талый снег первоцветы и набухающие почки, которые ознаменуют пробуждение природы ото сна и рождение новой счастливой жизни. Наполненной светом, радостью и сводящими с ума ароматами любви. Зачем мне всё это без Ромки?

— Только не плачь, прошу тебя, — шептал Рома. — Мне тоже не легко. Поверь.

— Прости, прости, — я помахала раскрытыми веером ладошками перед увлажнившимися глазами и попыталась растянуть губы в улыбке.

— Вот так-то лучше. Я напишу сразу, как только приеду.

— Я буду очень ждать, — голос предательски дрогнул.

Он вновь поцеловал меня и запрыгнул на ступеньку вагона.

— Я люблю тебя, — шепнул он губами.

— И я люблю тебя, — прошептала в ответ, и, со звуком тронувшегося состава, жизнь остановилась.

Роман вернулся тогда в часть скорее уставшим, нежели отдохнувшим. Бесконечные расспросы и рассказы об армейской жизни его утомили. К тому же, он так и не смог нормально пообщаться с Ритой. Их постоянно дёргали, что-то навязывали, что им совершенно не хотелось делать. Им практически не дали побыть наедине. Воспоминания о страстных объятиях и горячих жадных поцелуях вызвали новую волну желания и накрыли с головой. Они почти стали близки. Этот бушующий порыв не выплеснутых эмоций едва не привёл их к той самой грани пока неизведанного, но столь желанного. И ведь она тоже была готова. Он это чувствовал. Ощущал каждой клеточкой мужского естества. Как чувствуют столь желанную женщину.

В этот момент я думала о том же. Тоска по Роману за этот год скопилась по крупицам в огромный нервный ком, который сейчас, от лёгкого касания, едва не сотрясся накрыв взрывною волной всё живое в радиусе нескольких десятков километров. А если серьёзно… да, я была готова к нашей близости. Я хотела чувствовать его везде. Хотела осознания того, что я его женщина. Доказать ему, на сколько он мне дорог. Что кроме него мне никто не нужен. Как же мы женщины наивны порой. И только с возрастом, уже оглядываясь назад с высоты накопленного опыта, мы смотрим на всё происходящее ранее совсем другими глазами. Оцениваем ошибки и неудачи. Анализируем, сожалеем, осуждаем себя же. Но ведь это наша жизнь. И она именно такая, как было задумано где-то там свыше. И ошибки наши, и победы тоже наши. Мы обжигаемся, делаем выводы и идём дальше. И как бы мы не хорохорились и не старались выглядеть для окружающих невозмутимыми железными леди, неизменным остаётся лишь одно — нам жизненно необходимо быть любимыми и желанными. Без этого наше существование не имеет смысла. Дети? Дети наше продолжение, наше будущее. Это наша отдушина, наши нереализованные нами самими амбиции, наши лапульки и красотульки. Но любовь детей и любовь дорогого мужчины — это два абсолютно разных понятия ни коим образом не связанных между собой. Впрочем, как получилось у меня, оказалось что очень даже порой связанные.

Вновь начались лекции, но посещение института уже не сопровождалось столь ярым пылом и азартом как был ранее. Чем объяснялся этот протест собственного организма? У меня не чёткого ответа на этот вопрос. Но единственным неизменным и навязчивым желанием был Ромка. Точнее его присутствие рядом со мной. Хотите обозначить — в качестве оправдания — молодость? Пусть будет так. Но в моей крови бурлил адреналин и я даже не хотела никому и ничего доказывать. Просто жила, как жилось и ждала от письма к письму от Ромки. Потом писала ответ и опять ждала. С друзьями стали встречаться ещё реже. Мне нравилось, укрывшись в своей комнате от всего Мира, думать о нём. О нём одном.