Дневник, который я не осмелилась вести

Глава 1

У каждого из нас было разное детство.

Кто-то помнит запах бабушкиных пирогов, а кто-то — вонь перегара на балконе в три часа ночи. Кому-то читали сказки перед сном, а кому-то приходилось засыпать под крики и звон бьющейся посуды.

Но вот что странно, мы все выросли.

Кто-то — сжимая кулаки при каждом хлопке двери. Кто-то — научившись смеяться так громко, чтобы заглушить внутренний вой. Кто-то — поверив, что любовь — это когда бьют, потому что переживают.

А потом настаёт момент, когда надо решить, тащить этот чемодан с осколками дальше или наконец развязать его посреди дороги, даже если придётся пересмотреть всю свою историю.

Я развязала. И обнаружила, что на дне, под всеми этими осколками, лежит маленькая девочка — та самая, что когда-то искренне верила, будто если очень постараться, родители наконец станут счастливыми.

Она заслуживала другого детства.

Но хотя бы взрослая я могу дать ей другую жизнь.

Судьба свела родителей в глухой деревне, куда маму отправили как ненужный груз: её мать умирала от рака, не узнавая дочь, а отец уже два года как погиб в аварии. Она была обречена на эту любовь. Я появилась желанной, но будто нелюбимой. Первый крик, первый шлепок, первая мысль: "Так и надо".

Моё имя выбрала бабушка — Анастасия. «Воскресшая». Ирония в том, что насилие началось ещё до моего первого вздоха.

Беременная мать таскала вёдра с водой для свекрови, скребла полы, гнула спину над печкой — а всё равно была «плохой». Потом родилась я — и будто щёлкнул замок. Отец впервые ударил её, когда она держала меня — беспомощный комочек, даже не успевший понять, где заканчивается её тело и начинается моё.

Я не знаю, правда ли это.

Мать рассказывала об этом спустя годы, а её слова — как крики из-за толстого стекла: слышно, но не разобрать, где боль, а где ложь. Я не верю ей. Не верю ему. Верю только тому младенцу, который до сих пор сжимается внутри меня, когда слышит тяжёлые шаги за дверью.

Позже родители развелись. Мама исчезла — не просто ушла, а, оказывается, села в тюрьму.

Многие годы, когда я уже стала подростком, её голос приходил только через телефонные провода — искажённый, далёкий, будто призрак из прошлого, который боится потревожить настоящее. А потом мы встретились.

И я поняла:

— женщина передо мной не была тем тёплым эхом из трубки;

— её руки знали силу не только ласки, но и ярости;

— она носила в себе правду об отце, которая могла бы взорвать мою реальность.

И у неё было на это право.

Но это… это уже другая глава боли.

Спустя пару лет появилась сестра. "Нежеланная" — как говорила мать. "Лишняя" — как считал отец, требовавший аборта. Ранее она якобы избавилась от двойни — но в её историях не знаешь, где правда.

Я не помню тех дней. Только обрывки:

— мать в сером платье с цветочками (будто сама попытка быть невидимой);

— отец в борцовке, его руки, которые могли быть и ласковыми, и карающими;

— сестра, сосущая смесь на бабушкиной продавленной кровати;

— я — дикий котёнок в трусиках и с чипсами, не понимающий, почему собака кажется счастливее людей.

Видеоплёнка врала. Она зафиксировала улыбки, но не уловила: как пахло страхом в углах комнат; как стены впитывали крики; как мать однажды ввалилась пьяная, а отец размазал тарелки о кожаную входную дверь.

А ещё — мой крик. Тот самый. Детский, стеклянный, навсегда застрявший в барабанных перепонках.

Он звучит во мне до сих пор — каждый раз, когда ложка слишком громко падает на пол.

Деревня. Зелёные ворота, саманные сараи — и та грань, где детство перестало быть невинным.

Мы едем на поле всей семьёй. Отец размахивает косой, стебли гороха падают ровными рядами. Домой возвращаемся с добычей: босые ноги шлёпают по лужам, а в прохладе сарая мы давим зёрна между зубами, и они лопаются сладкой водой.

Где-то между этими кадрами что-то сломалось.

Мать — на земле. Отец — сверху, его колени пригвождают её руки, ладони сжимают горло. Совок. Обычный, жестяной, с заусенцами по краям. Он блестит на солнце, когда он замахивается. Друг семьи хватает его за плечо. Совок падает.

Я стою и думаю:

— А если бы не остановил?

Размазанная по земле мать. Сиротство. Детдом. Или, может, я бы сейчас жила в новой семье, вытирая пыль с этого же совка, как с обычной бытовой вещи?

Странно, что судьба иногда висит на таком тонком крючке — вроде ржавого гвоздя в сарае, который еле-еле удерживает старую дверь.

Детство — это когда ты веришь, что боль тоже есть любовь.

Они пили. Ссорились. Отец "воспитывал" — его кулаки знали лучше нас, что нам нужно. А мы верили — ведь он взрослый, значит, прав. Значит, так надо. Значит, это и есть забота.

Потом громкий хлопок дверью — и тишина. Развод.

Мы с сестрой — как выброшенный на берег груз с тонущего корабля: мама, квартира, новые правила.

Но самое страшное?

Даже когда его не стало рядом — его методы остались. Как будто он поселил внутри меня самого себя:

"Ты заслужила".

"Ты виновата".

"Терпи".

Эти дни, я знаю, были несчастливыми, ведь я только помню, что мне лет восемь. Я веду сестру в сад, сжимая её липкую ладошку. Мамины гости орут похабные песни на балконе, а мы с сестрой режем новую простынь — шьём платье кукле. Отец врывается с работы. Его ремень свистит в воздухе, оставляя полосы на наших спинах. Мама бросается между нами, получая свою долю.

Мама старалась. Горячий борщ на столе к моему возвращению из школы. Чистые колготки, аккуратно заправленные косички. Всего один шлепок за всю жизнь — в тот день, когда я бросила ей в лицо:

— «Хочу жить с папой» и «Ты же обещала не пить».

Я теперь понимаю:

Это не просто шлепок — это был крик души, раздавленной между: молотом (его родственники, шептавшие «алкоголичка» за её спиной); наковальней (мы с сестрой, не понимавшие, почему нельзя к отцу); и пустотой (бабушка умерла, а она даже не смогла на похороны — дети, работа, долги, муж).