Дневник Ксении Барановской

Тетрадь Первая. 1914 год. Март-Апрель

1 марта

Откладывая день за днём я не писала с 8-го февраля! Вот ведь аккуратность. Сейчас мне по-настоящему надо заниматься. А так не хочется… Я устала ужасно. К концу года всегда так. Сегодня уже три дня, как я сижу дома и не хожу в гимназию.

Прошлое воскресенье я пошла в часовню «Иверской Божьей матери». Когда я шла ещё мимо Думы [1] по талому снегу, я была притом в мелких калошах и у меня в калошах уже была вода и ботинки были мокрые. Когда я вышла из часовни, мне захотелось пройти в Кремль. Я прошла через Никольския ворота. Захотелось посмотреть на Москву-реку. Площадь перед памятником Александра II так же была покрыта талым снегом. Я пошла. Дошла до памятника, посмотрела на реку и опять отправилась по снегу. Конечно – промочила ноги. Вышла через Спасския ворота, прошла через Красную площадь, мимо Новых рядов, опять мимо часовни Иверской.  Мне так хотелось подышать свежим воздухом перваго веяния ещё далёкой весны. Когда я пришла домой – ботинки и чулки были мокры насквозь. Я переменила и чулки и ботинки, но ноги ничем не натёрла. В результате к вечеру заболело горло, и вообще не совсем здоровилось. К утру стало получше, и я пошла в гимназию. Мне весь день не здоровилось: слабость, знобило и болели голова и горло. К вечеру горло прошло, но самой продолжало не здоровиться. На следующее утро мне стало лучше. Во вторник было два урока Котика и я, не желая пропускать, пошла. Мне опять весь день не здоровилось, особенно за четвёртым уроком, на физике. В среду – опять два урока Котика, и опять я пошла в гимназию, но зато пришлось высидеть с четверга до конца недели дома. Да я, собственно говоря, и не сетую на это. Я с большим удовольствием сижу дома, чем хожу в гимназию. Это только в начале года было наоборот. Сегодня  должна была быть математика на первом уроке, но, как мне говорили по телефону,  - он не пришёл. Говорят, что Котик болен. Это нехорошо. Если он так почему-либо не приходит,  - я ничего против не имею, т.к., к глубокому моему огорчению, стала его теперь бояться… Ну, а если  заболел, это уже нехорошо.

На масленице я была с Коховскими в цирке Никитина[2], на Дурове[3]  и у Корша[4] на «Ревизоре». На «Ревизоре» со мной ходила и Аня. После масленицы я стала жить до Пасхи. От масленицы оставалось 34 учебных дня до пасхи и до лета – 62. Теперь же до Пасхи - 23, до лета – 57. До Пасхи 23, после Пасхи 28. Две недели Великого поста прошло. Теперь началась моя жизнь «нервами». Какая это гадость! Всё раздражает. Не так что лежит – на пол вершка дальше – и то раздражает. Сейчас всё внутри задрожит, чуть не плачешь. Скорее бы Пасха, а там, отдохнувши немного, дотяну, даст Бог, до лета. Ох, уж эти нервы. Сейчас надо садиться заниматься, опять. Завтра – воскресенье, а в понедельник – опять в гимназию. Чтоб ей… Сколько сил и здоровья тратиться в гимназии. Не только мною, а вообще. Если бы все силы и здоровье, убитые лишь для того, чтобы ум получил жалкую пародию науки… По-моему, преподавание в наших гимназиях поставлено совсем неправильно.  Если бы силы всех, кончивших и учащихся там, встали и тенями пришли туда, и нервы, напрягающиеся от волнения, как струны, подняли звон, а силы застонали о потерянной жизни,  - весь дом наполнился бы их стонами, звоном нервов и тенями и целые потоки детских слёз залили бы дом. А смех детей звучал бы еле-еле, местами, и то не тот чистый детский смех, а болезненный, изнурённый; смех изнурённых городских детей, долбящих, неизвестно к чему, массу ни к чему не нужных, и которыя потом забудутся, всё равно, вещей…

Мне кажется, что в мире, в жизни есть какая-то несправедливость, созданная веками, от людей. В чём точно – определить нельзя. Мне бы хотелось найти её, разломать, разрушить, уничтожить, искоренить, чтобы ничуть не осталось её.

Я очень ясно вижу теперь сны. Вижу настоящия лица, предметы. Всё ясно и всё странно. А источник всего этого, конечно, - нервы. Нервы. К чему они. А они болят. Я не чувствую "«физической боли нервов», а именно болят чувства, дрожат, и… Скорее отдохнуть, скорее бы Пасха, а потом… скорее бы лето!

Кстати… Мои «мысли» оставляют меня, кажется, в покое. Я стала спокойнее смотреть на жизнь. У Коховских смеюсь и играю с Олей. Только бы вместе с «жизнью на нервах» не нахлынули они снова, а то беда; просто буду надеяться, что этого не будет. Ведь и одна «жизнь на нервах»  - куда как неприятна и даже мучительна. Скорее бы Пасха! Скорее бы лето! Скорее! Скорее! Скорее кончить гимназию! Да, да, да! А там на драматические курсы, если выдержу туда экзамен. Пока – скорее Пасха и скорее лето!!!.. А между прочим, в понедельник всё же идти в гимназию. Опять вставать в половине восьмого, торопиться, волноваться, и т.п. и т.п. Так всё это надоело!..

2 марта

Я не могу, не могу, не могу, не могу!!!.. Это уже чересчур. Какое «они» имеют нравственное право ломать мою жизнь, ещё такую молодую, совсем молодую. Мне надоела вся эта комедия. Это из рук вон, как говорится. Что я им? Если я совсем не нужна им, лишняя, ничья, - так пусть скажут. Тогда я буду знать, что мне делать, по крайней мере. А теперь… Это кошмар какой-то. Тётя… Ну, что она… Сидит всё время, повеся нос, с позволения сказать, с каким-то мрачным видом. А спросишь – отчего? – с особенным видом – ничего. Спросишь ещё раз – пожалуйста, не тронь меня. А если ещё раз спросишь – Киса, не тронь меня. Знаешь слово – не тронь. – И при этом взгляд какой-то…  Ну, одним словом,  написать это нельзя. Да кто же трогает, кто? С чего-то вдруг на душе нехорошо и т.п. А того не подумает, какого мне? Ведь я живой человек? Или, может быть, если мне только (уже) 15 лет,  - так я ничто, и со мной нечего считаться? Ведь это эгоизм! Женька – у себя. Когда приходит Глеб, он обедает и уходит к Женьке; выйдет, напьётся чаю – и к Женьке. Та тоже выползает лишь на минуту. Если у нас карты – Глеб выходит и играет. Но когда карты – мне совсем не утешение. А в обыкновенные дни – я одна. Тётка – неизвестно с чем: с газетой, с письмом, с счетами и с мрачным настроением. Глеб и Евгения вместе – а я одна. И всё тихо, тихо, тихо кругом.  Только Женька играет на пианино большею частью какие-то тоску навевающие в нервном состоянии вещи. Или иногда поёт себе под нос. Вообще, музыка мне приносит тоску, хоть порою и приятную, но когда нервы ходуном ходят, - далеко неприятную. Ах! Поскорее бы кончить гимназию и потом, даст Бог, поступлю на драматические курсы. Если попаду – буду заниматься. Кончу – буду искать скорее места в театре и отдамся искусству. Если и плохо будет житься, так всё же хоть работа будет по душе. А сейчас – тоска, тоска и тоска…