Дневник Ксении Барановской

Тетрадь Первая. Начало 1 Мировой войны, патриотизм!

17 июля

Ужас кровавый, общеевропейский встаёт перед Европой.  Уже на границах Сербии и Австрии льётся кровь! Австрия нагло, низко и подло поступила с сербами. Она представила ей неисполнимый ультиматум, стараясь поработить Сербию, но под этим вызовом ясно выказывается вызов России. Германский император Вильгельм  - родственник нашему русскому царю. Ему неудобно было вызвать Россию на бой, и Германия…  (вырвано несколько страниц)…  

… ничего не выйдет! Я ничего не ищу. А любить, - любить его, - мне никто, никакая человеческая сила не может помешать. И я люблю его. Буду жить настоящей любовью к нему, т.к. это мне доставляет покой и радость. Люблю его и буду любить, что бы мне ни говорили. Люблю, люблю, люблю тебя!

1 сентября

У нас в гимназии (молебен был уже 25-го августа, занятия начались 26-го) перемены. Во-первых, - новая начальница, во-вторых, - по русскому языку инспектор, в-третьих – новая учительница пения. Кроме того, француженка наша ещё не вернулась из-за границы, и пока у нас французских уроков нет. Наша начальница – один восторг. Не знаю, как всем другим. Им тоже, кажется, нравится. Но у меня к ней какое-то страстное чувство. Мне хочется её видеть, и видеть , смотреть и смотреть. На неё. Зовут её Людмила Григорьевна  Балясная. В ней всё – благородство. Говорит спокойно, негромко, вежливо (не то, что Ольга Николаевна!!!). Ходит не скоро, мягко, не слышно. Уже седая. Среднего роста, худая. Тонкия чёрныя изогнутыя брови. Левая бровь приподнята немного как бы изломом. Румяная. Очень похожа на маркизу. Причёска высокая. Одевается в тёмно-синий костюм с кружевным воротником. В руках носит большой ридикюль. На пальцах небольшой руки много колец, из которых одно – обручальное, как мы заметили сегодня. Следовательно, здороваясь и прощаясь с ней буду говорить: «Bonjour  или  aurevoir, madame». Я не знаю поему, но она мне нравится, как не знаю кто. С перваго взгляда на молебне мне почему-то она показалась несимпатичной. Но уже в тот же день я полюбила её. Я не терплю покоряться. Я своевольна, упряма, непокорна, - я это знаю. Быть может, даже наверное, это нехорошо, но это так. Я бываю дерзка и с домашними и с Машкой и только из вежливости говорю с некоторыми не дерзко. Но тут я чувствую, что быстро, сразу, я подпала под ея влияние: я вполне готова считать ея слово законом, вполне подчиниться ей, подчинить ей свою волю, беспрекословно исполнять всё, что бы она не только приказала, но попросила. Я сразу полюбила её, сразу стала уважать её. Я люблю тётю, но не считаю отнюдь её слова законом для меня. Часто у нас даже бывают споры: я считаю себя как бы равной с ней.  Я не умею объяснить этого хорошо. У меня к тёте любовь, как к равному человеку, а не старшему. Да и ей самой иное отношение показалось бы странным. Но тут другое. Перед Людмилой Григорьевной я испытываю какое-то особое чувство любви и уважения. Милая, дорогая, хорошая! Люблю, уважаю вас, покоряюсь перед вами, хоть вы и не знаете об этом. Милая, дорогая! Моя маркиза, моя царица, моя… повелительница! Я никогда не целовала ни у кого руки, я считала и считаю это ну если не унизительность для себя, то лишним, глупым и смешным. А ея руки я готова целовать, целовать, целовать…

2 сентября

Сегодня получила открытку от Натальи Константиновны. Это – ответ  на моё поздравление к именинам. Она пишет, что ея мужа и старшего пасынка взяли на войну. А я и не знала, что у нея есть пасынки. Но что меня очень огорчило, так это то, что Наталья Константиновна, обращаясь в открытках ко мне, называла меня на «Вы». Зачем? Она меня знает давно. Мне было только 10 лет, когда она узнала меня. Я её очень, очень люблю, как родную. Ещё на прошлой Пасхе она мне писала «ты» - и вдруг «Вы»? Я ответила уже ей и очень просила её называть меня всегда, как и прежде, на «ты». Я её люблю и уважаю так, что мне даже неприятно, что она пишет мне «Вы». Конечно, я уверена, что она будет называть меня на «ты».

Людмила Григорьевна говорит мне «Вы». Между прочим, сегодня я и ещё несколько из моего класса задержались наверху, за шитьём рубашек для раненых. Рукоделие у нас был последний урок. Я сошла в наш коридор одна. Вижу – идёт Людмила Григорьевна. Когда я поравнялась с ней, она спросила меня: «Вы что-нибудь забыли?». «Я наверху шила», - отвечала я. «Ах, вы шили», - сказала Людмила Григорьевна. Я взяла книги и в коридоре опять встретилась с ней. Я ей сказала «aurevoir», и она мне ответила «aurevoir». Я думаю, что если бы на ея месте была Ольга Николаевна,  она, увидя меня, сказала бы: «Ты что здесь?», или что-нибудь такое. А эта сказала всё так тихо, вежливо. Милая моя. Это мой с нею второй разговор. Первый раз нас было несколько. Мы шли по лестнице за картой, а она спрашивала нас, куда мы идём? И тоже тихо, деликатно. А та бы сейчас: «не бегайте по лестнице» (и при том с криком), «куда вы?», - и всё это резко, неприятно.  Сегодня у нас не было французского урока. Машка куда-то пропала. У нас в классе шумели. Любка являлась к нам несколько раз и три раза приходила Людмила Григорьевна. «Тише, тише, тише, нельзя так кричать», - останавливала она нас, но так же тихо, таким же спокойным голосом. Три раза сделала нам замечание.  Мне очень не хочется огорчать её, но сама не знаю отчего, мне хочется, чтобы она когда-нибудь наказала бы весь класс, ну хотя бы оставила на немного, за шум в классе или за что-нибудь подобное. Людмила Григорьевна говорит мне «Вы».  Ах, как бы мне хотелось, чтобы она называла меня на «ты». Я её ведь тоже и люблю и уважаю. А она, вероятно, считает  это неудобным, т.к. я уже большая. А жаль! Ну, а Наталья Константиновне не может быть неудобно называть меня на «ты».  И Людмилу Григорьевну и Наталью Константиновну я люблю, как родных и уважаю их, и… покоряюсь им. Хоть я Людмилу Григорьевну знаю гораздо меньше времени, чем Наталью Константиновну, но это всё равно. Я полюбила её быстро и сразу, и этого довольно, чтобы я относилась к Людмиле Григорьевне так, как отношусь к ним обеим. Милыя мои, дорогия, хорошия, родныя. И в гимназии сейчас куда лучше, чем прежде. Легче дышится гораздо.