Дневник поиска себя

30 июня 2023 г. От потери сознания до рецепта на АД (антидепрессанты).

Самая популярная болезнь двадцать первого века – депрессия. И вопреки убеждениям старшего поколения, она не лечится трудотерапией. «Лопата в руки и на грядки» – тут не поможет. Хотя, признаться, стараниями многих людей, как известных личностей, так и простых обывателей, эта болезнь приобрела неуместный романтический флёр. Сейчас модно быть в депрессии, пить АДы, прокачивать чакры, лечить и всячески развивать свою душу. Поэтому, когда в конце 2019 года я на самом деле оказалась в депрессии, об этом мне, а точнее моему врачу, сказал мой организм. И врач то был никакой не психотерапевт, а обычный участковый врач. Но обо всём по порядку.

У меня есть дурацкая привычка держать все эмоции в себе и гонять, словно через мясорубку, мысли в своей голове. Внешне может казаться, что я хладнокровная или даже безразличная, но мне трудно выразить свои чувства и реальные мысли в слова, особенно в беседе с кем-то. Писать на бумаге или в текстовых редакторах это совсем другое. Это почти как немой диалог с самим собой, что происходит в моей голове ежедневно, когда я разбираю ту или иную ситуацию, но вот проговорить это вслух – практически невозможно. Почему практически? Как говориться, не зарекайся, да и были моменты, когда волей случая и градусов, путешествующих по моей крови, я приоткрывала плотину своих чувств, немного сливая эту мутную илистую воду, которая и переполнила мой организм.

Я веду ежедневную многолетнюю войну с собой и ленью – это уже настолько стало обычным рутинным делом, что я перестала обращать на её рецидивы и изменения внимание. Предковидный период был насыщенным на события: бросила писать, купила в кредит квартиру, лечилась от гипертонии и оказалась в депрессии. Когда в тот год у меня начались проблемы со сном, я лечилась настойками и травками, пила таблетки пустырника (когда последний раз у меня были нарушения сна, эти таблетки мне посоветовал врач эндокринолог-кардиолог, у которого я лечила гипертонию). Но я продолжала просыпаться несколько раз за ночь и подолгу не могла вновь уснуть. Просыпаясь, чувствовала себя уставшей физически, словно по мне прошёлся асфальтоукладчик. Но эти симптомы мне казались незначительными.

О походе к психологу речь даже не шла. В отличие от запада, признать, что у тебя проблемы с мозгами нашим русскоговорящим людям стыдно. А психологи кажутся дорогими шарлатанами. Да и идти с такими проблемами к врачу – удел слабых, по мнению большинства людей. Поэтому я боролась со своей «ленью», ведь только этой причиной я могла тогда объяснить своё отсутствие вкуса к жизни. Постоянную головную боль объясняла побочным эффектом работы с заказчиками.

Люди безжалостны ко всем, кроме себя, готовы переваливать свои проблемы и обвинять в своих ошибках всех вокруг. Я стала ненавидеть людей и раздражалась от любой мелочи. Обычный заказ проекта частного дома мне обходился часами решения ряда заковыристых проблем, которые создавали сами заказчики; объяснением как у нас в стране «можно», а как «нельзя»; убеждением, как будет лучше для них. Уставая от этой бесконечной головомойки, когда процесс творчества уходил на задний план, уступая место бюрократии и обычным хотелкам людей, которые не разбираются, но считают себя умнее всех, я часто забивала на своё чувство прекрасного и делала, как хотят (в рамках закона и нормативов). Даже если выходила откровенная, нефункциональная, уродливая безвкусица.

Но организм, видимо, устав посылать сигналы, на которые я не обращала внимание или трактовала их неправильно, решил пойти другим путём – перезагрузка. Первый раз, когда я потеряла на работе сознание, в кабинете была одна, и никто ничего не заметил. Всё произошло за долю секунды: по всему телу резко разлилось тепло, поднявшись от ног к голове – и вот я уже осознаю себя сползшей со стула, изрядно вспотевшей, но быстро приходящей в норму. Голова перестала болеть и появлялась энергия что-то делать. Второй раз я сознание не потеряла, так как почувствовала что-то неладное с собой. Это случилось дома, и я успела вовремя прилечь на диван, когда в теле вновь начался прилив тепла. Третий раз вновь случился на работе, только в этот раз коллега была в кабинете и после обморока я ещё полчаса не могла придти в себя. Руки-ноги не слушались, голова была тяжёлой, дыхание постоянно сбивалось. Начальство и все коллеги (коллектив был женским), перепугались, но своими ножками отправили в больничку. Мало ли что, у меня же есть проблемы с сердцем, надо перепровериться.

Как сейчас помню, иду я тогда в больницу, сознательность и ответственность говорят что-то про то, что я как бы прогуливаю работу, объективность говорит, что врач, как всегда, ничего не заметит. А самочувствие хоть и было получше, но всё равно состояние нестояния какое-то. У меня, бывало, организм выдавал завышенные показатели по анализам, а на следующий день пересдачи всё было в норме, вот и сейчас ожидала чего-то вроде этого.

В регистратуре сказали идти к своему участковому. Врач был достаточно молод, что-то около тридцати, плюс-минус пару лет, но я ему до сих пор бесконечно благодарна. Хочу отметить, что это не было обычным рассказом о своём состоянии и жалобах, после которых он сразу выписал мне антидепрессанты. Сначала меня прослушали, отправили на ряд основных анализов, плюс узи сердца и МРТ даже. Все показатели были в пределах нормы, никакого остаточного следа, говорящего о том, что с организмом что-то не так. Обследование доктор проводил основательное, а через несколько безрезультативных приёмов, он устало протянул мне бланк с тестом на Госпитальную шкалу Тревоги и Депрессии (HADS). Вопросы были из разряда «Да», «Нет», «Иногда», но некоторые вопросы звучали весьма странно. Хоть за свои ответы было стыдно, я даже не задумывалась, чтобы что-то приукрасить. Отвечала честно и испытывала от этого лёгкость. Всё же не вслух признавалась, а опять же, письменно. Оценка тревоги показала, что я в норме, а оценка депрессии – клинически выявленную депрессию. Сказать, что эта информация стала для меня шоком – ничего не сказать. В кабинете врача я сидела и, молча, слушала его рекомендации по дальнейшему лечению, а вот уже после, когда покинула унылые стены поликлиники, хотелось пару раз стукнуть себя по лицу, а после сказать: «Подождите, подождите! А как же сильное эмоциональное потрясение, в роде потери работы, расставания с любимым, смерти кого-то близкого, которое должно было послужить чашей Петри для зарождения депрессии – этого не было. Где потеря настроения и все эти пафосные рассуждения о своей никчемности, смысле жизни и мысли о смерти? Где всё это?»