Дневник впечатлений. Отзывы на книги и фильмы

О Федоте Сучкове (1915 - 1991)

Федот Федотович Сучков был одним из весьма примечательных московских людей. Прозаик, поэт, драматург, эссеист, а также автор памятника В. Шаламову на Троекуровском кладбище, мемориальной доски А. Платонова на Тверском бульваре и портретов других выдающихся мастеров слова — Н. Некрасова, И. Тургенева, И. Бунина, Ю. Домбровского, А. Солженицына, Ю. Казакова, В. Иванова, П. Васильева.

* * *

Запомнился рассказ про то как Сучкову заказал памятник на могиле отца писатель Юрий Казаков.
Сучков и еще несколько человек отправились в академический поселок Абрамцево, где в загородном доме проживал Казаков.
Когда они добрались до Абрамцева, то и стали искать дом Казакова, то встретили человека с лукошком с пустыми бутылками.
Он довел их до дома Казакова, но его не оказалось в данный момент дома.
Тогда этот человек повел их себе - на дачу академика Делонэ, где он проживал.
Это был Венедикт Ерофеев.
Потом Казаков объявился.
И началась чудовищная пьянка в ходе которой Казаков поднял тост за Венедикта Ерофеева и сказал, что это "единственный русский современный писатель, которому он по хорошему завидует".
Евгений Попов вспомнил, что хорошо знакомые ему Василий Аксенов и Виктор Астафьев очень не любили прозу Венички.
Сам Сучков, кстати, как старый лагерник пил очень мало.
Во время многочисленных пьянок он обычно выпивал только две первые рюмки.

Вот разные интересны материалы, связанные с Федотом Сучковым:


"Вячеслав Кабанов
Фантасмагории Федота Сучкова

Будучи главным редактором всесоюзного государственного издательства “Книжная палата”, я по какой-то надобности зашел как-то в отдел распространения. Существовали в те времена в советских книжных издательствах такие отделы из двух-трех человек.

Задача их состояла в том, чтоб отсылать тематические планы издательств в единую книготорговую организацию страны — “Союзкнига”, получать от нее заказы и оформлять договоры. Проблем с реализацией тогда еще не знали, потому что все распределялось по централизованной системе, а книга, хоть чуточку приличная, представляла ужасный дефицит. Но речь не об этом. Происходило все, кажется, в 1990 году.

Заглянул я в отдел по какому-то пустяку. Я был, вероятно, неважнецким главным редактором, и если мне кто-нибудь был нужен, не вызывал сотрудника в кабинет, а шел его разыскивать. Пустяка, за которым я пришел, не оказалось, но тут одна сотрудница отдела спросила меня, знаю ли я Федота Сучкова. Имя было мне знакомо.

Когда-то, уже давно, году в шестьдесят шестом, вышла чуть ли не первая для нас тогда книга Андрея Платонова с предисловием какого-то Ф. Сучкова. Предисловие было отличным и необычным, а фамилия — Сучков — показалась мне какой-то некрасивой. Потому я ее и запомнил.

— Не он ли? — спросил я сотрудницу.

Оказалось, что он. И еще оказалось, что сотрудница с ним знакома, бывает у него в мастерской (он, Сучков, выяснилось, был еще и скульптор, и художник) и что есть у него такая замечательная вещь: компактная “Мини-история русской литературы” — от самого начала и до наших дней. Вот если бы ее издать!

В условленный день я пошел к Сучкову. Мастерская была, как водится, в подвале, между Петровскими воротами и Цветным бульваром, в одном из Колобовских переулков.

Федот Федотович Сучков оказался сам до чрезвычайности скульптурен. Когда, уже потом, я рассмотрел его скульптурные портреты — Платонова, Шаламова, Домбровского и Пастернака, — я всматривался в них и видел не только портретное сходство, чувствовал не только внутреннюю силу их творческого духа, но, не поверите, я как бы перечитывал их книги...

Сам же Федот Федотович, живой, был изготовлен так, будто бы он сам направлял природу в наилучшем воплощении этого ее скульптурного замысла.

У него в мастерской на стене висела среднего размера поясная фотография, где он сам, Федот Федотович Сучков, и Александр Солженицын — стоят (или сидят) плечом к плечу и смотрят прямо перед собой внимательно и спокойно. Я долго на нее смотрел, и фотография меня чем-то притягивала.

Солженицын на этом портрете — уже прошедший лагерь, первый круг и поселение, овеянный славой “Одного дня Ивана Денисовича” и Нобелевским лауреатством, гонимый и меняющий схроны “Архипелага”, его вот-вот то ли опять возьмут, а то ли выкинут в Европу, уже брада на нем и лик, обрамленный власами...

И рядом простой мужик, Федот Федотыч, которого никто не знает. Ну, разве знал Андрей Платонов, тогда, еще до войны... А когда Федот пришел из лагерей, Платонова давным-давно доел туберкулез."

* * *

Федот Федотович – по сути своего характера упорный и оптимистичный человек. Который на протяжении своей жизни прошел через длительную череду кармических проблем: проживал в тяжелых условиях ограничений, недостатка необходимых жизненных благ – то есть, период застоя, сжатия, «бездны» (дна) бытия; в условиях «оборотной стороны существования».

Главный парадокс заключается в том, что, при этом, он сохранял гармонию и оптимизм мышления. Был высокообразованным, интеллигентным человеком. Эрудирован, богат идеями, обладал широтой и позитивностью ума. Он был и честен, и доверчив, справедлив и откровенен - много общался … спокойно и красноречиво одновременно, умел убеждать. Готов был общаться независимо, на равных с кем угодно.

То есть, несмотря на немыслимо трудные условия жизни, он мог пребывать в спокойном и даже веселом настроении, мог чувствовать себя счастливым и мирно выполнять свою работу.

Преодолевая, таким образом, трудности и лишения, Федот Федотович одновременно много мыслил, философствовал, мечтал о преодолении барьеров, когда не будет классовых различий, а будет индивидуальная свобода и право каждого на самоопределение.

Он обладал феноменальной интуицией, мыслил изобретательно; обобщал, синтезировал - вырабатывая любимую теорию, разумную концепцию жизни общества. Такого общества, в котором каждый сможет свободно выбирать свой творческий путь.