Дневник впечатлений. Отзывы на книги и фильмы

МАБ – 6. Юрий Нагибин. Жизнь - как усилие и терпение

Этой книге меньше всего повезло в амбарной библиотеке. Со своим темно-синим переплетом, потускневшими буквами на нём, желтовато-серыми грубыми листами, мелким шрифтом, схематичными, угловатыми рисунками - ничем не могла привлечь моего подросткового внимания.

И пробыла в «коробке забвения» почти двадцать лет. Мерзла зимой, пылилась летом, претерпевала набеги мышей, слышала на окне шелест крыльев попавших в западню бабочек. Вместе с ними медленно умирала, высыхала, скукоживалась.

И название странное у неё было - «Река Гераклита». При первом детском знакомстве я заподозрила исторический роман - нет, оказалось, сборник повестей о советской реальности.

Первая история и называлась «Река Гераклита» - про то, как два интеллигентных городских гражданина (один гость-иностранец) приехали в советскую деревню в поисках старинных предметов, природы и вдохновения. И вот ходят они на пару по избам, ищут резные прялки, домотканые половики, беседуют с бабушками о народных песнях. Ну, скукота ж!

Даже фамилию автора не запомнила. Что я - не видала советских сел – деревень, не слыхала унылого «Хазбулата» и «Тонкой рябины»?

Производя книжные раскопки уже в зрелом возрасте, я снова наткнулась на эту книгу, заметила, что наша «Река» изрядно помята временем и климатом амбара, читать все равно никто не будет, местная библиотека избавляется от старых фондов. И я решила отдать стопку ветхих книг отцу на растопку в баню.

То был у меня период расхламления. Не используется вещь - избавься, очисти пространство для воздуха, света и новых идей. Но просто так бросить даже дряхлую книгу в огонь - рука не поднялась.

Я вынесла «Гераклитову реку» на дворовое солнце, села на чурбак для колки дров и куриц, стерла пыль с обложки, чтобы прочитать имя - Юрий Нагибин.

Открыла книгу наугад.

— Знаете, был такой француз Паскаль, знаменитый философ, ну, ученый, который…

— А я знаю, что такое философ, — спокойно прервал Алексей Тимофеевич. — Это который, поддав, за мировое устройство переживает. Раньше за такое по головке не гладили.

— А еще раньше на кострах сжигали. Но Паскаля не сожгли. Хитрый был, пил втихаря, за языком следил. Однако считался умнейшим человеком своего времени. А перед смертью признался, что о серьезном думал в редчайших случаях. Но, видать, дельно, раз о нем помнят…

И вдруг меня увлекло настойчивое течение нагибинской прозы. Я ведь к той поре успела в городе пожить и соскучилась по грядкам, бабушкиной избе, полатям, лоскутным одеялам в сундуке и вечернему мычанию стада.

«Как ловко он все собирает в кучку!» - с благоговейным восхищением подумала я. - «Так много сразу - про поросят и рыбалку, про Пушкина и Босха, про Кафку и Цветаеву. С теплым юмором, с уважением и любовью к земле, памяти, нашей истории. И тут же тревога, удастся ли сохранить - землю, память, любовь».

Тут же сопоставила, что Паустовский и Пришвин совсем иначе пишут про те же приокские леса и поля. Нагибин показался объемней, глубже. Острей до сердечной боли.

Например, Паустовский в прозе для меня слишком идеален, возвышен, ровен и как буддист немного отстранен от реальности. Он даже страшное и печальное описывает с позиций "понявшего и принявшего ситуацию". Во всех своих текстах узнаваем, спокоен и терпелив. Если много-много Паустовского читать подряд, у меня возникает что-то вроде оскомины. Хочется соплей и драмы, огня и бунта.

Как раз Нагибин более нервен, копается в себе и людях, не боится возопить как Иов: "За что ты борешься со мной, Господь? Зачем ты жесток с нами?"

Второй рассказ назывался «Терпение». Как потом выяснилось - знаменитый рассказ. По нему даже фильм сняли. Сразу скажу, фильм получился слабый, хотя там прекрасные актеры участвуют.

История о том, как во время экскурсии на Валаам, женщина встретила мужчину-инвалида Великой Отечественной войны, первую и единственную свою любовь. Он жил в интернате для таких же калек, оставшихся без семьи и поддержки близких. Почти каждый день Павел приезжал на своей тележке к берегу, продавал туристам лекарственные травы-корешки, какие-то поделки. Смотрел в даль Ладожского озера, тосковал, крепился.

А нынешний муж этой Анны был его сослуживцем и бросил раненым в лесу. Сам выжил-уцелел и Анне соврал, что друг погиб.

И вот спустя много лет, она узнала страшную правду, собралась вернуться к Павлу хотя бы сперва на Валаам, обвиняла его в том, что не сообщил о себе, а на пароходе после громкого объяснения с мужем не смогла оставаться, бросилась в воду, чтобы доплыть до берега - и сердце остановилась, подняли на борт, не спасли. Павел, не зная этой беды, каждый день снова приходить на берег и ждать день за днем.

Вроде бы по пересказу сюжета - сентиментальная мелодрама, но как это написано сильно! О человеческом терпении, о принятии себя в изувеченном теле, о решении не возвращаться «обрубком» к любимой девушке.

Неправильное решение - многие скажут, но как судить?

Я попытался жить среди нормальных людей. После госпиталя. Когда меня наконец дорезали. В Ленинград я не поехал. Все равно ни родителей, ни сестры уже не было… Конечно, я думал о тебе, – произнес он с усилием, – зачем врать?.. Но и разжевывать нечего, так все понятно. Я решил начать сначала, доказать свое право быть среди двуногих. На равных, хоть я им по пояс. Не вышло…

И много раскрывает смежных тем - от политики-истории до психологии человеческих отношений.

Дети Анны от нелюбимого мужа, которого она все эти годы терпела, выросли хамоватыми эгоистами. Ради этих наглых самодовольных потребителей поколение Павла в сороковые годы проливало кровь?

Или справедливо высказывание, что "трудные времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают трудные времена»